Зодчие
Шрифт:
В самый полдень на стену поднялась группа людей, и Кондратий уже собирался пустить в них ядро, как вдруг замер в удивлении. В толпе, появившейся на городской стене, было всего несколько татар; они окружали закованных в цепи смуглых горбоносых людей. В этих узниках Кондратий узнал армян, с которыми не раз сталкивался во время своего длительного рабства в Казани.
Одного из них вытолкнули вперед, заставили стать на колени и наклонить голову.
– Самсонушко!
– ахнул Кондратий.
– Родной!
Свистнул ятаган, и голова Самсона покатилась на
После ожесточенного спора татары прогнали пленников со стены.
Кондратий так и не решился пустить ядро, боясь попасть в армян.
Позже русские узнали, что казнь Самсона не достигла цели: армяне так и не стали к пушкам, и всех их посадили в зиндан.
Иногда наверху гуляй-города появлялся Голован. Если он выходил на открытую часть платформы, Кондратий прогонял его в безопасное место.
– С ума сошел!
– сердито кричал он.
– Как раз стрелой сымут!
– Ты ходишь!
– Меня убьют, по мне плакальщиков нет. А ты свою голову должен беречь: за ней еще много-много долгов!
Кондратий был прав, советуя Головану быть осторожным: самому ему оплошность стоила жизни.
После одного особенно удачного выстрела Кондратий выбежал из-под укрытия. Длинная татарская стрела вонзилась ему в бок.
Кондратий умер на руках Филимона. Последними его словами были:
– Кланяйся родной Москве... Не довелось... вернуться...
С появлением осадных башен русские вплотную придвинули укрепления к Царевым и Арским воротам: между русскими турами и городской стеной оставался только ров в три сажени шириной и семь глубиной. Но перейти такой ров было нелегким делом.
Глава XVI
ПЕРВЫЙ ПРИСТУП
Царь торопил воевод и розмыслов: осада слишком затянулась.
Помимо подкопа, который лишил казанцев воды, розмыслы вели еще три подкопа к городу: один поменьше - под татарские тарасы, что не давали подступа к стенам; два других, на которые осаждающие возлагали все надежды, - под городские стены на двух удаленных друг от друга участках.
На подкопах, часто сменяясь, работали тысячи людей. Выродков и другие розмыслы по нескольку раз в сутки спускались в подземные ходы, проверяли направление при помощи "маток"168. Дело подвигалось успешно; плотники Голована крепили стенки и кровлю подкопов.
29 сентября закончились работы по подведению меньшего подкопа.
На следующий день войска приготовились к штурму. Против Царевых и Арских ворот стояли воеводы Горбатый-Шуйский, князь Михаила Воротынский и другие. На Аталыковы ворота вели войска Шереметев и Серебряный. С западной стороны отвлекать татарские силы поручено было полку Левой Руки - воеводы Плещеева.
Грохот взрыва раздался, едва рассвело. Все вздрогнули, когда взлетели огромной темной массой татарские тарасы и туры. Бревна, падая с высоты, убивали на стенах людей; сваливаясь во рвы, заполняли их, образовывали мосты для осаждающих. Татары с криками бежали со стен.
Заиграли русские боевые
Началась сеча. Несколько часов бились на мостах. Воины падали в ров, заваливая его трупами. Татары стали подаваться. Ободренные успехом, русские теснили их дальше. С Арской башни, занятой стрельцами, летели пули и стрелы, поражая татарских воинов.
Царь Иван смотрел на битву с высокого холма. Хмуря густые черные брови, он выслушивал гонцов, прибывавших с известиями о трудностях и неудачах; веселел, когда узнавал об успехах, посылал одобрение наступающим войскам.
Ближайшие к стенам городские кварталы пылали; пепел тучами носился в воздухе; бойцы в дыму плохо различали своих от врагов. И все же московская рать продвигалась, дошла до Тезицкого рва, за которым был ханский дворец.
Но короткий осенний день клонился к вечеру. Татары сопротивлялись отчаянно. Ночью невозможно было драться с ними в запутанных, кривых закоулках незнакомого города.
Михаила Воротынский, в помятых от ударов латах, чуть не валясь с коня от усталости, вырвался из свалки, прилетел к царю с мольбой:
– Прикажи, государь, отвести войска! Завтра сумеем довершить приступ!
– Не с ума ли ты сошел, Михаила!
– напустился на воеводу князь Андрей Курбский, состоявший в тот день в царской свите.
– Не слушай, государь, срамца и труса, вели драться до окончания: подаются мухамеданы!
Воротынский, стесненный броней, дышал тяжело; по багровому лицу, с которого воевода откинул забрало, струями катился пот. Он с мольбой смотрел в глаза царю.
– Крепки еще татары, государь!
– не сдавался князь Михаила.
– Раздробим силы, втянемся в неведомые градские пределы, сгубим рать...
За годы власти Курбский привык, чтобы ему все уступали, но Воротынский был упорен. Воеводы сцепились в споре, поносили друг друга - казалось, вот-вот вцепятся в бороды.
– Довольно!
– хмуро молвил царь, покончивший со своими сомнениями. Лжива твоя надменная храбрость, князь Андрей! Никогда не соглашаешься ждать удобного часа, воинство мое понапрасну сгубить хочешь! Приказываю: отводить полки! Осторожность - не последняя из воинских добродетелей...
Воротынский торжествующе взглянул на опешившего князя Андрея и поскакал объявлять царский приказ.
А царь Иван сурово обратился к опустившему голову Курбскому:
– Хотел бы я, чтоб на пользу тебе пошло это крепкое мое поучение, но не верю в то: велика твоя гордыня, мнишь себя превыше всех, а заслуг твоих мало нахожу...
Впервые Иван решился так открыто поднять голос против одного из первейших членов Избранной Рады, близкого друга Сильвестра и Адашева: царя воодушевила на это близость победы над мощным врагом.