ЗНАКИ
Шрифт:
– Я – Мороз-Красный Нос! – ревел, как медведь, чуть выпивший дядя Витя. – Кого коснусь – заморожу!
Широко расставив руки, он стоял посреди неширокого двора, пытаясь коснуться кого-либо из нас, пробегавших мимо него в обоих направлениях. Нос его, наверное, действительно был красноват, но от всего этого рычания исходило такое дружелюбное благолепие, что мы с хохотом проносились мимо, пытаясь раздразнить его ещё больше.
Самый старший из нас, Саша, всячески демонстрировал, что его не очень-то забавляет игра в салочки с мелюзгой, и поэтому в момент всеобщего перебегания нарочито не спеша, грациозно, как гепард, перемещался на противоположный край двора, самодовольно усмехаясь. Но, конечно, его захватывал азарт успеха. Кроме того, он поглядывал в сторону бурно взрослеющей Ани.
– Я боюсь! Не побегу! – визжал робкий соседский Вадик, но всё равно
– Красный нос, красный нос! – дразнил, уворачиваясь от рук дяди Вити, ловкий Мишка.
Словно сквозь лопасти сказочной мельницы, проносились мы между его рук. Маленькие дон-кихоты, побеждающие каждый в своей сказке. Один за другим игроки замирали посреди двора, но радость от этого не прерывалась. Вот и я уже, хохоча, стоял «замороженный». Саша, поняв, что скоро останется единственным участником, незадолго до этого незаметно вышел из игры и уже сидел в стороне.
– Дед Мороз, ты меня сейчас сразу заморозишь! – вскричала Аня, желая утвердить первенство. – Тогда кто победил? Что это за игра, если никто не победит?
Через много лет ослепительная красавица Аня, бросив институт, скатится на самое дно. Привыкнув пользоваться своим обаянием, она пропустила момент, когда нужно было выбирать пристань, и вешалась уже на каждого, кто хоть ненадолго мог обеспечить ей существование. Говорят, она смогла найти в себе силы слезть с зависимостей и, наконец, выскочила то ли за француза, то ли за араба, но и там не сложилось. Вернулась. Только в возрасте далеко за тридцать она нашла простого крепкого мужчину-вдовца и смогла родить ребёнка. Говорят, сейчас она поёт в церковном хоре. Мишка, которому на заре жизни Аня успела разбить сердце, пропал лет на двадцать, но в двухтысячных вернулся в деревню, сразу женился на местной из молодых, завёл троих детишек и построил дом на месте родительского. Каким-то образом мы однажды увиделись, и сейчас иногда я навещаю их крепкую простую семью. Именно от него я узнал, что наш нерешительный Вадик, попав в армию, не стал уклоняться от распределения и уже в Чечне попал под новогоднюю раздачу. Вернулся он с четырьмя ранениями и Орденом Мужества. Говорят, вытаскивал пацанов. Это немногое стало нам известно от его матери, живущей в деревне. Сам он давно переехал в другой регион. Самый старший из той нашей вечной компании, Саша, в деревне давно уже не показывается. Ещё в девяностых он примкнул к «правильной» компании, что обеспечило ему некоторый успех, но и затребовало определённой жертвы. Ему пришлось порвать с родителями, так как фактически их разорили люди, с которыми Саша связал свою судьбу. Выбор, совершённый им, не подлежит обсуждению и разговорам. Про него просто забыли. Мне кажется, я однажды видел его за рулём неплохого автомобиля, но он отвёл глаза и проехал мимо.
– Ах-ха-ха! Потому-то и самая лучшая игра! Ну-ка, беги сюда! Я – Мороз-Красный Нос, всех заморожу! – комично рычал дядя Витя под общий хохот, и игра продолжалась...
Игра, в которой не будет победителей.
ТАЙНОЕ
Далеко-близко ли, в тридевятом царстве, в славном государстве речка течёт. А через речку мостик. А на мостике замочки. А ключики от замочков в речку брошены. А в речке воды тёмные, воды глубокие. Кем ни будут спрошены – тайну сохранят, никому не расскажут. Ежели бы даже вмешались силы тёмные. Ведь замочки те не простые, а заговорённые.
Течёт вода, и наш сказ будет плавный. Главные слова на замочках загаданы: «Счастье навеки», «Вечная любовь», «Навсегда». Даты, сердечки, имена. «Виктор и Юлия», «Наташа и Миша», «Николай + Настя», «Алёша-Ариша». Связан сталью семейный союз. Мостик тужится. Тяжек груз. Накукует кукушка. Постучит в окно синица. Лягушка проквакает. К добрым вестям птица. Шепчет вода. Река течёт. Цветок роняет лепестки. «Чёт – нечёт», «любит – не любит». Кто в тёмную воду глянет – себя погубит.
Кто-то скажет – не верю, всё чепуха! Посмотри-ка дружок, как нелегка голая правда без волшебной одежды. Всё существует здесь лишь ради надежды. Без неё – бессмысленно бытование. Ни целей, ни рая обетованного. Мыло, верёвка, дверной косяк. Всяк существует так. Теплится надеждой на волшебство каждое существо.
Замкнут замочек, стрела сквозь сердечко. Выброшен ключ. На пальце колечко. Полетела стрела. Куда вот, знать бы? Теперь, поди ж ты, во рту у жабы?
Сбудется. Радуются молодожёны. Мостик вздыхает, гружёный замками и воздушными замками мечт. Теперь всё наладится. С плеч долой переживания тяжкие. Мостик скрипит, пружинят стальные растяжки: «как бы выдержать, пронести чужую любовь…» Нужно стоять, всего-то делов… Чужое счастье – нелёгкое бремя. Смотри, ржавчиной подъедает время витиеватую буквицу необдуманных обещаний. У кого-то завтра время прощаний. Ну, а что ж? Надо было брать нержавейку. Звёзды изменчивы. Человеку нужно побольше добрых примет. Примет ли их, или нет – не помешает немного чуда. Вейся верёвочка. Катись по блюду яблочко наливное, блюди приметы. Не надо вопросов. Нужны ответы. Легко и просто, чтобы знать сразу – судьба ли мне? Или умом-разумом у верстового камня решать – царства искать ли? Иль помирать? Налево-направо ли – разное суждено. Ниточка вьётся. Крутится веретено. Стоит мостик. Под ним тёмные воды. Ключик на дне. Невзгоды все позади, осталось по дереву постучать только. Ни пуха, ни пера. Слеза. Горько.
ГЛУБИНА
Тёмные воды бьются о берег, и раз за разом шипучая волна утягивает свои новые и новые находки в пучину. Из года в год, из века в век стихия вбирает в себя всё неустойчивое. Чтобы завтра оставить на берегу всё то, что уже исчерпало свою способность жить. «Ближе, ближе», – шепчет волна. Мне знаком этот голос. Делаю шаг.
Здесь, в этом месте, где я живу последние несколько десятков лет, континент упирается в море высоченным обрывом. Дальше нет ничего. Внизу вода шумно перемалывает камни, а здесь, наверху, взгляд упирается в границу чуть искривляющейся планеты в том месте, где она уже безвозвратно соединяется с морем, где царит тишина. Мой личный край Земли. Таким он и предстал предо мной когда-то давно. Поразительно, что все эти изменения, превратившие в мокрую труху весь наш двадцать первый век, почти не затронули этого уголка. Но ведь должен быть среди бушующей изменчивости остров стабильности?
Я не молод, и в моём подстаканнике уже не адреналиновый коктейль, а согревающий и убаюкивающий пенсионерский ром. Но я снова иду. Ни баллонов кислорода, ни оборудования. Только багаж памяти. Ну, может, и шерстяной плед. А море всё то же. Я слышу его. Помню этот голос. И голос зовёт меня.
Мыс Таран. Сколько надежд разбилось о твой острый зуб? Когда-то давно и я, молодой и бесстрашный, толкал свою лодку к твоим тёмным пучинам... Лишь темнеет, и небо здесь сливается с морем, воспоминания становятся явью, а будущее сливается с прошлым… «Ближе, ближе. Глубже», – зовёт волна. Затягивает. Воспоминания увлекают... «Иду», – шепчу я.
И вот я делаю шаг. Молод и даже юн. Ночь. Ни луны, ни звёзд. Не видно ни зги. Ещё немного штормит. Волна упрямо вьёт среди ног связки водорослей, а донное обратное течение сильными потугами пытается опрокинуть на спину. Начинать всегда трудно, но метров через сто можно будет хорошо приякориться, погрузить фонарь и приниматься за работу. Устав сопротивляться мощным приливным силам, ныряю раньше необходимого. «Глубже, глубже». «Иду», – шепчу я. Под водой границы пространства расширяются и искажаются. Реальность мира становится более чем трёхмерной, но таковой, какая она и есть в действительности. В этих новых координатах гибкое тело самостоятельно постигает новые степени свободы и, постепенно привыкая, осваивает тьму. «Следуй за мной», – зовёт бездна.
Мы начали ловить янтарь в начале 2000-х, в те далёкие времена, когда каждый волен был делать, что хочет. В первую очередь, конечно, неизбежно делать глупости. Это было трудное, но счастливое время. Мы были бедны, голодны и полны надежд. Каждая маленькая радость дарила нам истинное богатство, ведь у нас не было ничего.
Янтарь, этот затвердевший кусок солнца, всегда манил мечтателей. В нашем краю его мелкая россыпь лежит прямо на берегу. Ох, какие же романтические свидания мы могли себе позволить! Кто сейчас способен подарить богатство, будучи нищим? Кто оценит красоту песка в спутанных волосах? Кто идёт говорить туда, где шум прибоя сомнёт все слова и выбросит утром на пустой берег – опустошённых, но цельных? Тысячелетиями слова были нужны для того, чтобы что-то сказать, но разве мало в жизни минут, когда они не нужны?