Знак Вирго
Шрифт:
Наутро, когда его разбудили, и он со всегдашней неохотой встал с постели, все выглядело, как обычно: мать кормила трехлетнего Женю, баба-Нёня возилась на кухне и раздраженно разговаривала сама с собой, отца уже не было. Юра не сразу вспомнил о событиях прошлой ночи, да и были они расплывчаты и неясны. Когда он сел за стол, на тарелке, подвинутой к нему, не лежали нарезанные тонкими ломтиками бутерброды. Это делал обычно отец, и тогда даже надоевшие бабушкины котлеты становились невыразимо вкусными.
— …Что они искали? — спросил
— Какие глупости! — сказала вошедшая бабушка.
— А когда ушли?
— Вскоре…
— А чего взяли?
— Ничего…
Бабушка немного слукавила, ибо люди в голубых фуражках прихватили в виде трофея две старинные английские золотые монеты — их в начале века привезла из-за границы старшая сестра бабушки, Вера. Но бабушка не сказала и самого главного. И Юрина мать — тоже. Они отправили его в школу, напутствуя, как обычно, словами: «Осторожней на улице, смотри по сторонам», а бабушка положила в ранец бутерброды с котлетами. Но разве сравнить их с теми, которые готовил отец?!
И дело не только в бутербродах — ему вообще бабушка не очень нравилась: постоянно недовольна, раздражена, ворчит без умолку.
(Теперь, когда наступил возраст оценок и переоценок — всего, всех и каждого (или так кажется), я, пожалуй, могу раскусить причину вечного бабушкиного недовольства, даже посочувствовать ей. Ведь перед самой революцией Софья Митрофановна сумела, наконец — после многих лет экономии и отказа во всем — купить небольшую табачную лавку на Арбате, чтобы обрести самостоятельность. Задолго до этого она отвергла своего мужа, перестала общаться, даже просто разговаривать, хотя вынуждена была жить с тремя детьми на его средства, в одной с ним квартире. Случилось это после того, как узнала, что он заболел «нехорошей» болезнью. (Ай, да дедушка! К сожалению, он умер, не дождавшись моего рождения.) А табачная лавка, конечно — тю-тю: была экспроприирована победившим классом.)
2
В школе в этот день с Юрой произошло такое, что из головы напрочь улетучились все воспоминания о ночных гостях.
Началось как будто с пустяка. На первом уроке он небрежно сообщил Тане Карцевой, что в Бразилии удавы работают у людей.
— Перестань! Как не стыдно! — сказала она.
— Даже с детьми гуляют. Как настоящие няни, — добавил Юра.
— Перестань, я скажу…
Он обиделся, что ему не верят, и со зла брякнул:
— И в магазин за хлебом ходят!
— Перестань! — Таня чуть не плакала от возмущения.
— Юра, — сказала Анна Григорьевна, их учительница.
Она была очень добрая, однако это знали не все и оттого побаивались. Юра ее не боялся, но не понимал, как себя с ней вести, потому что она была его теткой, женой дяди Володи. Юру она взяла в прошлом году к себе в класс. У нее было строгое лицо с небольшим прямым носом, красивые глаза и не совсем обычная прическа: сзади пучок, а уши прикрывались длинными
— …Юра, — повторила Анна Григорьевна, — ты мне мешаешь.
Юра немного послушал, о чем она говорит, потом спросил Карцеву:
— Бацилла разобьется, если упадет?
— Перестань! — сказала та. — Как не стыдно!
— Стыдно, если видно, — ловко отпарировал он и опять спросил: — Ты была в прериях?
— Юра Хазанов, — раздался снова голос Анны Григорьевны. — Ты много болтаешь. Мне трудно вести урок.
— А чего трудного?..
Нет, он не хотел такое сказать, но как-то само вырвалось. И он покраснел. Он вообще легко краснел.
— Как не стыдно! — прошипела Таня Карцева.
— Так, — сказала Анна Григорьевна. — Очень хорошо. Значит, ты считаешь… А почему ты решил, что не трудно? Встань и ответь.
Юра встал. Может, надо было извиниться — и все, но он еще не научился этому; для него извинение было тяжким трудом, тяжелее, чем съесть манную кашу с комками, которой он всегда давился под неусыпным оком бабушки.
— Потому что… — сказал он. — Потому что можно в учебнике прочитать. И еще там вопросы есть.
— Так. А в задачнике ответы, да?
— Да.
— А с дисциплиной как?
— У меня?
— Нет, — сказала Анна Григорьевна. — В классе. Надо ведь, чтоб порядок был. Чтобы все слушали.
— Конечно, — сказал Юра. — Чтобы слушали. — В классе засмеялись, это опять обидело его и он добавил: — Ну, и что такого? Разве трудно?
— Нет, ничего такого, — согласилась Анна Григорьевна. — Может, ты и прав, и каждый сумеет провести урок… Садись, пожалуйста.
— А чего? — сказал Юра специально для Тани Карцевой перед тем, как сесть.
На следующем уроке его первым вызвали к доске.
— Тетрадку брать? — спросил он.
— Как тебе удобней, — сказала Анна Григорьевна. — Нет, не туда, сюда, к столу… так… Очень хорошо… Вот тебе журнал, ручка. Можешь начинать… Сейчас у нас литература. А ты — учитель…
И тут Юра взыграл: чего они там сидят, гогочут? Думают, он не может? Буза какая! Мало он книжек прочитал?.. Ничего трудного. «Расскажите о жизни Ваньки у сапожника»… «Как помогала Муму своему хозяину?» Подумаешь!.. А сейчас он читает такую книгу… «Маленький оборвыш», Гринвуда… Про нее тоже спросит… А кто будет шуметь, из класса выгонит… Или всем «неуд» поставит, а «очень хорошо» никому…
— По-настоящему учитель? — спросил Юра.
— Конечно, — сказала Анна Григорьевна. — Даже можешь из класса удалять или родителей вызвать. Так… Очень хорошо… Начинаем. Все замолчали… Пожалуйста, Юра.
— Так… — сказал Юра, покраснел и раскрыл классный журнал. — Очень хорошо… Тихо! Чего смеетесь? Буду это… выгонять… Что нам сегодня задали? Алданов?
Вова Алданов встал, как оловянный солдатик, но сразу сел и засмеялся.
— Не смейся! — прикрикнул Юра. — А то «неуд» поставлю.