Змеелов
Шрифт:
– Живут же люди!
– вздохнула Оля, решая, есть дальше или передохнуть. Каждый день могут с дыни начинать!
– И еще горячий, только испеченный чурек. И чай из пиалы.
– Змейки на ветках поют!
– подхватила Оля.
– Кстати, а змеи не поют?
– Шипят. Но очень по-разному.
– Шипеть и мы умеем и тоже по-разному. У нас математичка только так нас к тишине и призывала: "Молодые люди, перестаньте шипеть!"
– Вот кончила школу, зубрит вот целыми днями, - сказала Нина.
– Решили мы во второй медицинский сдать документы.
Счастливая минута прошла. Озаботилось лицо матери, поскучнело лицо абитуриентки, вымазанное до ушей дынным соком.
– Но ты же поступила, туда же, во второй, - сказал Павел.
– Сравнил меня и ее. Мне ставили пятерки за положительную внешность, а это же кинозвезда. Ну какой это участковый врач, чтобы в грязь, в мороз - из дома в дом, день за днем, год за годом?
– Может, сдать тогда документы во ВГИК или там еще куда?
– Мама не понимает!
– вскочила Оля, измазанная и прелестная в своем гневе.
– Я - врач! Ну, бывают же привлекательные врачи! Что значит по грязи? Не должно быть грязи! А хотя бы и по грязи, ну и что? Разве я у тебя белоножка? А кто тебя лечит, когда у тебя грипп или радикулит? А кто всех мальчишек в доме перебинтовывает? А наследственность? Отец ведь тоже был врачом, даже хирургом был. Не серди меня, а то пойду в хирурги!
– Ой, ну что с ней будешь делать?!
– гордясь и тревожась, глядела на дочь Нина.
– Уговорила. Тогда зубри, зубри и зубри.
– И плюс обаяние, - сказала Оля, - экзаменаторы тоже люди. В приемной комиссии, когда я вхожу, все умолкают.
– Там - студенты.
– Студенты, но старших курсов. Это очень влиятельный народ. Поверь!
– Верю, верю.
– И потом, мой дядя вернулся. Если что, он пойдет к ректору. Сильный, смелый, вот такой, как сейчас.
– В пижаме этой, - подхватил Павел.
– Ты найдешь в чем пойти и что сказать, я в тебя верю. И ректор тебе поверит. Ты внушаешь доверие, Павел Сергеевич. Поверь.
– Как у тебя с работой?
– спросила Нина.
– Что тебя так взбудоражило в Москве? Сына повидал? Я предупредила Зинаиду, что ты возвращаешься.
– Я побежала!
– вскочила Оля.
– Этот разговор не вписывается в программу моей зубрежки.
– И умчалась.
И погас праздник, будто кто-то выключил невидимые, но яркие светильники, по-будничному серыми стали стены.
– Сегодня на рассвете умер Петр Григорьевич, - сказал Павел.
– Да, с сыном повидался. Он вырос. Не я его узнал, он меня. Разговора настоящего не вышло, я был не готов к этому разговору. Сам не знаю, как забрел во двор. Что с работой? Предлагают, даже почти согласился, можно сказать, согласился. Знаешь, что за работа?
– Ну?
– А вот дынями торговать. Такими или похуже. Арбузами, фруктами словом, сезонным товаром.
– Работа только на сезон?
– Да. Но такой сезон может год прокормить.
– Если красть, Павел?
– Ничего другого не предлагают. Ты учти, я с судимостью, на старое место мне нельзя, я не из длительной
– Я советовалась с юристом. Пропишут. Ты даже имеешь право на размен квартиры. Знаю, ты на это не пойдешь, из-за сына не пойдешь, знаю. Ну, снимешь комнату, придумаешь что-нибудь. А работа, нет, Павел, сезонный этот товар не для тебя. Иначе ты должен начинать, иначе.
– Костик тоже советует, чтобы иначе. А как? Где? Человек идет туда, где его знают.
– Иди в бухгалтерию, в экономисты. Даже у нас на заводе все время требуются люди с такими профессиями.
– Сам я не устроюсь, просто так, с улицы, меня не допустят к работе с финансовой ответственностью. Года два-три еще не будут допускать.
– Тогда поработай эти два-три года в таком месте, где ничего не прилипает к рукам.
– Может быть, грузчиком?
– Может быть, грузчиком.
– И у грузчиков прилипает. Но дело не в этом. Вне своей среды я никому не нужен, а в сорок лет начинать с нуля... Отобьюсь от своих, не прибьюсь к чужим.
– Но что же делать, если так все получилось? Какие там свои, они усадили тебя на скамью подсудимых. Ты благородничал на суде, а они попрятались. Потом откупались подачками. Петра Григорьевича твоего мне только потому жаль, что чувствовалось: совесть его гложет. Что у него было?
– Саркома.
– Вот! Еще не доказано, но убеждена, как медик убеждена, что рак, саркома, особенно саркома - это болезни совести.
– Умирая, он сказал мне: "Сына жаль... Жену... Деньги ничего не решают... Обман..."
– Вот! Ты запомни эти слова, Паша, запомни!
– Слова остаются словами. А как жить? Вот у Костика и мать и жена вяжут. И мне, что ли, жениться на вязальщице? Но за меня порядочная сейчас не пойдет, Нина. Проем змеиные деньги, и кто я?
– Ты со мной, Павел, споришь или с собой? Если у тебя все наперед решено, так о чем разговаривать. Иди, работай, куда зовут. Ты им честный там не нужен, верно ведь? Иди, заколачивай большие свои деньги, пока не попадешь. А там опять суд. Только не забудь: у тебя сын, и ему плохо, Павел. Он был крохой, когда ты ушел, ему достаточно было матери. Теперь ему отец нужен.
– Но разводятся же люди, разводятся же люди!
– Не кричи. Ни меня, ни себя ты криком не убедишь. Да, разводятся. Или вот, как у меня, когда умер муж. Но тогда мать должна тянуть, должна быть за двоих. А твоя Зинаида выскочила замуж. Но и это еще не беда. Она плохой матерью оказалась - вот это уже беда.
– Почему плохой?
– А вот та же среда, все та же среда. Муженек попивает, сама попивает. Легкие деньги. И, учти, жадной стала. Знать, нелегкие это деньги. Злой стала. Доброй смолоду не была, а теперь злой стала. Дом забит барахлом. Хмуро они живут, Паша. Я не завидую их барахлу, поверь. Конечно, хотелось бы одеть Олю получше, все так, но не любой ценой. Она у меня смешливая, веселая, уверенная. Заметил? Нет ничего дороже. А Сережка замкнулся в себя, от него улыбки не допросишься.