Змееборец
Шрифт:
– Покаяться вам надо, Владимир Ильич, – не выдержал однажды отец Арсений. – Может быть, вам для того жизнь и вернули?
– Мне не в чем каяться! – вскипел Ильич. – Мы, большевики, спасли Россию у края гибели, а гибель России – это гибель всего мира! Мы взяли власть, когда она буквально валялась под ногами! Кто, если не мы? Ответьте мне, пустозвоны и пустосвяты!
– Это все ваши теории, – презрительно заметил Гена.
– Ленинизм – это действие, а не теория, – отчеканил очередной афоризм Ильич.
В ответ батюшка кротко перекрестился перед иконкой, укрепленной в развиле соснового
– И почем опиум для народа? – ехидно поинтересовался постовой Воронов. – Может, сегодня бесплатно выдают?
– Прискорбно, молодой человек, – вступился за батюшку Ильич. – Неверно цитируете вождей пролетариата. Я говорил иначе: «Религия – опиум народа!» А что такое опиум? Всего лишь мягкое обезболивающее средство, и оно свободно продается в аптеках.
– Уже не продается, – проворчал Гена и, глядя из-под руки на заходящее солнце, добавил: – Собирайся, Упырь, на пост пора!
Упертый ученик дорожного колледжа иначе как упырем Владимира Ильича не называл.
На этот раз Владимир Ильич не поддался на провокацию и молча повесил за плечо трофейную штурмовую винтовку. В сумеречных кустах что-то зашуршало.
– Стой, кто идет? – Ильич вскинул винтовку и направил пляшущее дуло в густой малинник.
– Да я это, я. – Из-за кустов на поляну вышел Степан Меркулович. Невзирая на теплую погоду, заслуженный партизан был одет в ушанку и валенки. На груди висел старенький дробовик, и поверх оружия на широкой алой ленте покачивалась неразлучная подруга – балалайка…
Следом за дедом подошла запыхавшаяся Маруся, на этот раз она пронесла через линию фронта банку малосольных огурчиков и корзину еще теплых ватрушек.
Меркулыч объяснил, что в Чертухинске вовсю хозяйничают натовские морпехи и жить под пятой оккупантов стало невмоготу. Кроме запаса провианта старик принес еще и свежие разведданные: оказалось, что всех местных жителей уже переписали и даже поставили на довольствие, пометив их лоб и руку какими-то безобидными для здоровья лучами. Только вот беда, все помеченные сейчас же начали заговариваться и нести какую-то чушь про американскую демократию и какого-то Хусейна, то ли Саддама, то ли Абама – нельзя было разобрать. Бдительный Меркулыч не дал себя заклеймить и подался в бега.
В честь прибытия в отряд пополнения Копейкин устроил торжественный ужин. Маруся раскладывала на пеньке домашнее печенье.
– Эх, Маруся, если б не был женат, то обязательно на тебе бы женился, – сквозь боевую раскраску блеснул зубами Копейкин.
Маруся вспыхнула, выдавая свое сильнейшее смущение перед бравым командиром.
– Невоздержанность в половой жизни буржуазна, – напомнил Владимир Ильич. – Вот я, к примеру, вдовец и могу жениться на Марусеньке!
– Вы уже были женаты, умерли и воскресли против всякого естества, – пошел в наступление Копейкин. – Может быть, Надежда Константиновна тоже здесь где-нибудь бродит?
Шутка всем понравилась, только отец Арсений строго перекрестился.
– Я женился на Наденьке, потому что она была единственной женщиной, которая понимала Карла Маркса и умела играть в шахматы, – проникновенно признался Ильич. – К вопросам семейного быта она была более чем равнодушна – революционная аскеза, понимаете ли…
В
– Драпаем!!! – заорал Гена и, размахивая руками, побежал в кусты.
Натовцы снова обнаружили отряд, и надо было срочно менять дислокацию.
– Нет, так помирать за соленый огурец и мировую революцию я не согласен, – ворчал Крапивников.
– Прорвемся, товарищи! Топчитесь, беси, да не в нашем лесе! – поддерживал боевой дух подразделения капитан Копейкин, зная, что надежды на добрый исход таят стремительнее, чем лед Антарктиды.
Первый после Бога
Ранним утром дед Меркулыч сбил из своего старого охотничьего ружьишка беспилотный летательный аппарат-разведчик. Сменившись с боевого поста, героический дед принялся ладить липовые лапотки для босоногих партизанок. Гена, сидя рядом с Меркулычем, глубокомысленно теребил полоски лыка, впитывая дедовскую науку. За последние трое суток паренек словно ожил, даже легкий крапивный румянчик появился на его выпитом недугом лице, он оставил свои шуточки и о чем-то подолгу говорил с Бедной Лизой.
Люди понемногу привыкли к боевой обстановке, освоились с оружием и походной жизнью, и каждый нашел свое незаменимое дело. В отряде появились трофейное автоматическое оружие, снайперская винтовка и пулемет, арсенал противопехотных мин и гранат. В укромных метах леса были устроены схроны боеприпасов и выкопаны землянки для безопасного отдыха. Используя проверенную тактику партизанской войны, Копейкин сосредотачивал усилия против наиболее слабого и уязвимого места, наносил удар и быстро отступал, дезориентируя противника относительно реальной численности своего подразделения и его дислокации, мастерски уклоняясь от прямого столкновения, он постоянно расширял полосу внезапных атак.
По ночам Первый после Бога подолгу сидел у костра и шаманил одному ему ведомым способом. Подбрасывал в ладони камешки, ронял на землю и смотрел, как они упали, потом надолго уходил к озеру «слушать воду», в полночь по кругу обходил спящий лагерь и оставлял на камнях и у корней деревьев пироги и курево, и его военная магия до времени охраняла отряд. Когда предстоял переход, впереди пускали Лаптя, а за ним узкой, вытянутой цепочкой шли люди. Конек чутьем обходил мины, и за ним можно было идти, не беспокоясь. В то утро он привычно вел отряд на новое место.
– На, Конек-Горбунок, ешь. – Копейкин протянул Лаптю горбушку из своей суточной раскладки.
– Свежий хлеб ему не давай, – предупредил Макар, – а то пучить будет, что ихняя канонада.
Лапоть брал добрыми губами подсоленную, высушенную на костре корку, и в глазах его светились благодарность и почти человечий разум.
– Эх, был у меня пес в Афгане, – не ко времени вспомнил Копейкин, – Индусом звали. Я за «небо» для него все предлагал, вплоть до тельняшки, выкладку выбросил к ейной матери… Нет, не взяли, не положено… Перегруз…