Злые белые пижамы
Шрифт:
В нашем полку ответственных за душевую прибыло — Крэйг наконец-то получил визу по направлению культуры и вернулся из Австралии. Он был толстым, дряблым и отстающим от всех на три месяца, но он вернулся. Он не сказал ни слова по поводу своего разоренного шкафчика в раздевалке. Во время занятий севанин отводил его в сторону, где избивал, гонял, оскорблял его, чтобы поскорее подтянуть до нашего уровня. Его основной проблемой была неспособность безошибочно выполнить элементарные движения. Мы же упражнялись в них каждый день в течение месяцев. Он чистосердечно признался, что в Австралии
Крэйг оттирал плесневелые душевые с особым рвением, давая нам с Адамом приятную возможность отдохнуть. Он был забитым и услужливым и горячо желал быть принятым в коллектив.
Спина Крэйга вскоре превратилась в массу желтовато-фиолетовых синяков, поскольку Даррен заставлял его делать неисчислимое количество страховочных падений. Страдальческие стоны Крэйга пронизывали влажную тишину наших летних тренировок. Мы уже давно для себя усвоили, что крики ведут лишь к растрате энергии вне зависимости от силы боли. Крэйг все же не был убежден и ревел как зверь, попавший в стальной капкан. Его колени тоже вскоре превратились в красное месиво, не хуже, чем мои, возможно, чуть получше, но не выглядели здоровыми — это точно.
После одной особенно тяжелой тренировки с Дарреном, где на каждую страховку Крэйга приходилось два его вопля (один для самоободрения и другой от боли после падения), Крэйг сидел в раздевалке в очень угрюмой позе, готовый признать поражение. Я старался убедить его взглянуть на обратную сторону его мучений — это скоро пройдет, курс закончится и чтобы он обратил внимание на скорость его улучшения; обычная каша из полуправды, что мы подбираем для обыденного ободрения. Напомнив слова Дэнни после несчастного случая с его пальцем, Крэйг печально сказал: «Не удивляйся, ребята, если вы завтра меня не увидите».
Неужели они его сломали? Если бы он ушел, уникальный рекорд — первый курс без сдающихся — оказался бы для нас недостижим. Но где-то в душе проявилось и злорадство — тот несомненный прилив энергии, что случается, когда ты оставляешь позади тех, кто не дотянул до конца.
Моей собственной новой неприятностью было возвращение в пару к Маленькому Нику, горячему армянскому парню. Он становился все более заносчивым, капризным и просто неприемлемым в совместном деле. Ему не нравилось находиться в Японии и не нравилось тренироваться со мной. И он поклонялся Мастарду. И, конечно же, он был зеницей ока для Мастарда. Да, это было действительно время испытаний.
«Ты — мужчина, а он — мальчик, — говорил Уилл с Дикого Запада. — Ты должен показать ему, кто здесь главный.»
Крис относился к ситуации с большим скептицизмом. «Единственный способ иметь дело с Маленьким Ником — это выдерживать дистанцию. Но ты — его партнер и никакой дистанции нет, так что ты ничего не можешь поделать.»
Недостатки Маленького Ника были всего лишь недостатками девятнадцатилетнего правонарушителя, богатого сыночка, в детстве сидевшего на риталине — американском наркотике, предписанном гиперактивным детям — и еще невероятно испорченного — мать специально
Бэн, который был того же возраста, что и Маленький Ник, жаловался:
— Когда мне было четырнадцать, у меня была подержанная форма для дзюдо, которая мне была мала. Когда ему было четырнадцать, его родители оплатили ему годовые курсы чечетки.
— А кто платил за твои занятия дзюдо?
— Они были бесплатными. Никто не платит за дзюдо в Австралии. Но чечетка очень дорогая.
Я не имел ничего против танцевальных способностей Маленького Ника; действительно, казалось, что он их применяет должным образом на практике в кафе «Бейсбол» в токийском куполе, где он работал танцором.
— Что ты танцуешь? — спросил я в один из редких моментов нашего общения.
— Ну, «Village People», «YMCA», типа того.
— «Village People!», — я с трудом мог удержать свое ликование. — Когда ты в следующий раз выступаешь? Я должен это увидеть!
Но армянин скромно умолчал о точном времени своего выхода на сцену для танцевальных телодвижений, и прежде чем у нас возникла возможность добраться туда, чтобы взглянуть на него, он сломал руку одному из официантов и был уволен.
— Вообще-то я сам ушел, — сказал он скромно. — После того как я сделал того парня, я понял, что они наверняка не захотят, чтобы я оставался работать. И кроме того они все там козлы.
Он показал мне, как избил коллегу с помощью определенной последовательности движений в комбинации с никкё и хиджишимэ, чтобы уложить его.
— Я услышал треск его руки, так что думаю, я сломал ее, — сказал он, — Его лицо тоже сильно повредилось, после того, как я в него двинул коленом несколько раз.
— По крайней мере, ты применил айкидо, — сказал я, запинаясь.
— Да, — сказал он. — Кроме колена, это было не айкидо, это было мое.
В чайной комнате Маленький Ник сказал Роберту Мастарду: «Я кое-что сделал, но не знаю, стоит ли вам говорить…»
Мастард не оторвался от газеты, которую читал:
— Значит, ты влез в драку, да?
— А как Вы узнали?
Мастард пожал плечами. А потом сказал:
— Ты победил?
— Да.
— Ну, тогда все в порядке.
Но однажды Ник зашел слишком далеко. Мы делали технику, которая требовала удара в живот, который блокировался. Повторяя снова и снова, люди стали относиться к блокам менее внимательно. Использовать это невнимание приемлемо для учителя, и даже для такого же ученика, но не в так, чтобы это привело к травме — так считал я, в любом случае.
Маленький Ник обошел мой блок с определенным намереньем и направил сильный удар в ребро, что было неожиданно болезненно. Я был так раздосадован, что в ответ ударил его в почку и сказал ему отвалить. В неожиданном раскаянии он предложил руку, чтобы помириться и забыть о недоразумении. Я неохотно пожал его руку. Но не забыл. Я не бог. Это маленькое ничтожество своим целенаправленным ударом доставило мне изрядную боль. Сломано ли ребро? Конечно, нет, и стыдно признаться, потому что, рассуждая технически, я должен был блокировать удар.