Злой
Шрифт:
— Ведь у меня есть работа! — громко простонал он, протрезвевший от боли, измученный.
— Поздравляю! — проговорил кто-то рядом заплетающимся языком. — Коллега, поздравляю. Примите мой самые сердечные поздравления… — Мориц обернулся и сквозь дрожащую пелену головокружения с трудом разглядел маленького человечка в распахнутом железнодорожном мундире и круглой, сдвинутой на затылок шапочке. Тот был явно навеселе.
— Коллега, поздравляю, — приветливо повторял железнодорожник. — Труд облагораживает, это цель жизни, оплот… Это… это основное богатство гражданина! Моё искреннее почтение…
Внезапно
— Благодарю, коллега, — он пожал руку железнодорожника. — Какая приятная встреча!
— Позвольте представиться, — торжественно обратился к нему железнодорожник. — Я Сюпка, Юзеф Сюпка из дорожного отдела в Отвоцке. Живу в Анине.
— Всё складывается великолепно, — в голосе Морица звучал энтузиазм. — Я как раз туда еду.
— Какое совпадение! — задумался Сюпка.
В ту же минуту на перрон вползла огромная змея пригородного поезда. Пневматические двери раздвинулись с громким шипением, и Мориц с Сюпкой, заботливо поддерживая друг друга, вошли внутрь. Вслед за ними последовал какой-то низенький человек, уже довольно долго внимательно наблюдавший за их внезапно возникшей дружбой. Через минуту двери закрылись, и поезд сразу же нырнул в магистральный туннель.
— Вы далеко, коллега? — спросил Сюпка, теряя равновесие.
— До Анина, — обеспокоенно ответил Мориц. — Это тот поезд или нет?
— Тот, тот, — авторитетно заверил Сюпка, — я ведь тоже туда еду.
Он пытался схватиться за стальной прут над головой, но тщетно, так как был слишком мал ростом и чересчур пьян. Оба втиснулись внутрь вагона; поезд сильно трясся, гремел на стыках рельсов.
— Собственно, — крикнул Мориц Сюпке, — я и сам не знаю, какая холера меня несёт в этот Анин!
— Я тоже не знаю, — отозвался Сюпка, садясь на скамью и снимая туфли. В вагоне было пусто, только съёжившиеся фигуры виднелись поодаль: двое, дремая, сидели в глубине, довольно далеко друг от друга.
— Только и того, что просплюсь где-то на воздухе, — с пьяной тоской размышлял Мориц. — Первый раз в этом году. Ночи уже тёплые…
— Нет, нет, — горячо запротестовал Сюпка. — Пойдёшь, брат, ко мне. Шурин выехал, есть свободная постель.
Затем глубоко вздохнул и добавил:
— До Анина время есть… Пока что посплю, — говоря это, он ловко взобрался на багажную полку, свернулся клубочком, весело подмигнул Морицу и уснул.
Поезд мчался по высокой насыпи, среди тёмных зданий Повислья. Морица охватил вдруг приступ ярости.
«Набью морду этой блохе, — думал он, враждебно поглядывая на спящего Сюпку. — Зачем везёт меня, Иуда, в какой-то Анин?»
В нём неожиданно вспыхнула пьяная жажда скандала. В глубине вагона он увидел огонёк спички.
— Пан! — крикнул он. — Нет ли у вас сигареты?
Съёжившийся у окна пассажир не отвечал; казалось, он дремал и не слышал, что к нему обращаются.
Мориц шатаясь пошёл по вагону. Поезд въехал на магистральный мост, под которым тысячью огненных бликов поблёскивала Висла. Мориц упал на скамью. Он потёр лицо руками и встал, испытывая жгучую обиду. Неверными шагами направился к пассажиру, курившему сигарету, — неприметному и скромно одетому. Мориц стал между полками, широко расставив
— Ну что? Дадите, пан, сигарету, когда вас вежливо просят, или нет?
Пассажир не отвечал и, опустив голову, продолжал курить.
— Ты! — взвизгнул Мориц. — Сколько раз тебе повторять, ты…
В это мгновение пассажир поднял голову, и Мехцинский увидел устремлённые на него совершенно белые глаза. Мориц тут же протрезвел.
«Это он! — кольнуло в сердце. — Эти глаза! Тогда в комиссариате та девушка говорила о глазах!»
Ему вдруг вспомнились давно забытые слова. Он отскочил назад и проговорил одеревеневшими губами:
— О пан, как я хотел вас встретить…
Затем увидел в этих глазах проклятие и вдруг разразился потоком самых отвратительных ругательств. Внезапно проснувшийся Сюпка вскочил, ударившись головой о верх вагона, протрезвел и со страхом стал смотреть вниз. Неизвестный пассажир поднял голову, но не двинулся с места.
Мехцинский — сжавшийся, напряжённый, охваченный жаждой боя — всё отступал назад, словно разгоняясь для прыжка. Пассажир, куривший сигарету, встал и отбросил окурок. Он был худощавый, небольшого роста. Из-за полумрака и сильного качания вагона, который всё время сотрясался и шатался из стороны в сторону, стирались детали его фигуры; оставался лишь силуэт: невысокий, полный какой-то неистовой энергии, гибкий и грозный.
Он сделал шаг к Морицу и громко сказал:
— Вы, пан, лучше отстаньте от меня, хорошо?
В зелёных глазах Мехцинского сверкнуло бешенство.
«Боится! — мелькнула мысль. — Боится! Меня! Пятьдесят тысяч! Сто тысяч! Кудлатый меня озолотит! Буду в Варшаве первым!»
— Я погашу твои белые глазища! — вне себя от ярости заорал он. — Задую эти бандитские фонари! Кудлатый заплатит!
Он молниеносно откинул корпус назад и, не замахиваясь, коротким движением ноги нацелился в живот противника. До сих пор в карьере Морица не было случая, чтобы после такого точного удара человек не скорчился бы на земле со стоном — достаточно садануть каблуками по глазам и горлу, и всё закончится самым жестоким образом. На этот раз вышло иначе. Тот, кому предназначался удар, неуловимым движением отклонился на какой-то миллиметр — и ботинок Морица рассёк воздух. Мориц отскочил, как кот, и вновь очутился перед этими страшными белыми глазами.
— Оставьте меня в покое, слышите! — крикнул белоглазый, и Сюпка задрожал, объятый страхом с головы до пят. В этом голосе слышались угроза и отчаяние, безграничное, необъяснимое отчаяние, исполненное какой-то жуткой тайны. Но Морицу снова показалось что белоглазый боится. Неимоверно быстрым движением он выбросил вперёд правую руку, целясь в голову врага, находившуюся сейчас в сантиметре от стальной рамы багажной сетки. Гениальный удар, лёгкий и быстрый, как мысль, продуманный и безошибочный: голова врага должна была удариться о стальной крюк и бессильно упасть, как окровавленный шар. Однако сам дьявол сидел в человеке с белыми глазами! Налетев стальной прут, кулак Мехцинского обагрился кровью. Человек с белыми глазами подступил к Морицу и железной хваткой схватил за куртку; на его правой руке сверкнул великолепный бриллиант.