«Злой город»
Шрифт:
– Р-рота-а… па-адъем!!! Р-р-равняйсь! Смир-р-на-а!
Оглянувшись, увидела, что Вятич повалился в снег от хохота. Вообще-то, мы договаривались не кричать человеческими голосами, но моя выходка, кажется, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Первыми от вопля шарахнулись в сторону кони, потом их хозяева.
Войдя во вкус, я продолжила командовать:
– Кр-р-ругом марш!
Вятич дернул меня вниз, пригибая голову. Вовремя, потому что немного погодя татары все же очухались, вернее, сработала многолетняя привычка сначала стрелять, а потом разбираться,
Затенькали стрелы, и нам пришлось срочно убираться восвояси, но по лесу еще долго носился боевой клич индейцев.
Я довольно прилично отбила губы и почти сорвала голос. Казалось, коней распугали, можно и возвращаться обратно, но я ошибалась, думая, что все закончилось. Из-за поворота реки выскочила сотня наших. Перепуганные пешие татары оказались против конных русских. С высоты своих лошадей татар бить довольно просто, а мы присоединились от леса. Вернее, присоединились пришедшие с нами дружинники, меня Вятич потянул в сторону, понятно, уберечь мою буйную головушку в ночном бою он не рассчитывал. К тому же сотник смеялся всю обратную дорогу.
Зато мы захватили татарина, и довольно важного. Заметив, как от шатра в сторону леса бросился человек, видно, надеясь переждать опасность в тени, я показала на него Вятичу. Тот кивнул, сделав мне знак, чтобы оставалась на месте. И все же в захвате мне поневоле пришлось поучаствовать, потому что тот, петляя зайцем, помчался именно в мою сторону. На мгновение мы с татарином оказались совсем рядом, по разные стороны куста, я, лежа на земле, а он, с мечом поджидая нападения Вятича. Не воспользоваться тем, что рядом с моим лицом оказалась нога татарина, я, конечно, не могла. Дернула изо всех сил, остальное доделал Вятич.
Татарина пришлось серьезно приложить по голове, уж очень брыкался, и чтобы связать, использовать собственные ремни. Когда мне наконец надоело его сопротивление, не задумываясь, врезала ему по причинному месту, а у бедолаги даже возможности за него схватиться не было, руки-то связаны. На его крик никто не обратил внимания, весь лес гудел от звуков боя.
Наш пленник оказался важной шишкой – сотником. Он категорически отказывался говорить, явно напрашиваясь на то, чтобы его казнили. А знал наверняка много. Как же из него вытянуть? Коловрат уже решил казнить, не уговаривать же татарина, чтобы выдал военную тайну. И тут меня понесло…
– Евпатий Львович, дай мне с ним поговорить?
– Тебе?
– Ага.
– Беседуй.
Демонстративно вытащив большой нож, я попробовала его на руке, сдула якобы сбритые острым клинком волосы, подошла к татарину и неожиданно для всех… разрезала ему штаны в месте ширинки. Краем глаза заметила, как смеется Вятич, то ли уже понял, что я собираюсь делать, то ли просто веселился над тем, что женщина без таких фокусов не может…
– Скажи ему, – я кивнула дружиннику, служившему толмачом, – я сейчас… его хозяйство буду нарезать тонкими полосками и ему же скармливать. Если, конечно, не станет разговорчивее.
Все, кто слышал, повалились от хохота.
Но шоу продолжалось. Пленный дернулся, однако
Основательно нагрев нож на костре, я спокойно подошла к пленному, посоветовала дружинникам: «Держите его крепче, чтобы не дергался, а то могу обрезаться», а ему вдруг показала нагретый нож и доходчиво, словно успокаивая, объяснила:
– Если хорошо нагреть, то идет, как по маслу, кусочки тонкими получатся, не подавишься.
Убедилась, что толмач перевел, и деловито протянула руку к вывалившемуся из разрезанных штанов хозяйству. Если бы этот придурок потерпел еще секунду, то экзекуция прекратилась бы. От немытого ордынца воняло так, что дыханье сперло, а трогать его тело было невыносимо противно. Наверное, если бы коснулась его члена, то весь запас съеденной за два дня каши стошнило бы прямо на него самого или дружинников. К счастью, не пришлось, пленный заорал благим матом, выкрикивая какие-то слова и пытаясь вырваться из державших его цепких рук. Толмач расхохотался:
– Он готов говорить.
Я спокойно кивнула, нож, однако, не пряча. Дружина просто валялась на земле, Евпатий держался за живот:
– Ну и малец!
– Допрашивайте, пока испуг не прошел.
Пленный начал отвечать на вопросы, а Вятич потащил меня в сторону, шипя в ухо:
– Иди вымой руки. Садистка несчастная, мужика члена лишать!
И снова сотник разговаривал со мной нормальным современным языком, а я фыркала в ответ:
– Мне бы Батыю настрогать.
После этого в дружине любимой стала угроза: «Никола хрен горячим ножом настрогает». Хорошо хоть никто не разобрал моих строевых команд, не то пришлось бы долго объяснять, что такое «равняйсь». Только Вятич поиздевался вволю:
– Ты откуда строевые команды знаешь?
– А ты откуда знаешь, что они строевые?
– Я все про тебя знаю.
Я вспомнила, что Вятич, наверное, умеет читать мысли, как и его отец Ворон, и вздохнула. Жить под колпаком несладко, но избавляться вот от такого «колпака» я не желала, с ним надежно, как в сейфе швейцарского банка.
Я ходила гордая своей значимостью и неповторимостью, ожидая, когда же мы еще отправимся пугать татарских лошадей и брать в плен их начальство.
Но больше выть волками нам не позволил Евпатий Коловрат:
– Татары тоже не дураки, живо сообразят, что волки больно вовремя появляются. Попугали – и будет.
Я попробовала возмутиться:
– Но ведь помогает!
– Хватит, я сказал!
Никакой демократии…
Вятич тоже согласился:
– Татары в следующий раз волков искать станут нарочно, потому и соваться не стоит. Если, конечно, не хочешь свою башку подставить под татарскую стрелу.
Я не хотела. Мне понравилось калечить татарских лошадей и вообще воевать. Сотник снова сокрушенно вздыхал, я понимала без слов: навязалась на его голову.