Зло не дремлет
Шрифт:
Вот тут-то и закончилась для них спокойная жизнь. Ночи обернулись часами потного страха, где нормально выспаться могли разве что маленькие дети, которым была непонятна степень угрозы. И даже при свете дня артолийцы то и дело оглядывались, вздрагивая от каждого шороха. У оборотня ведь две личины, и никто не застрахован от гибели, даже когда тварь пребывает в человеческом облике – а ну как ей вздумается заготовить себе припасы? Отряды охотников продолжали патрулировать леса, но оборотень оставался неуловим.
Хенгор, что обратился за помощью к Борланду, скорее всего, не прискакал бы в Альфенрок, если бы катавасия с оборотнем не затронула его собственную
Хенгор собирался сам покончить с ужасом Артолии. С этой целью он выковал серебряный меч, но воспользоваться им не успел. Трое подростков – сын и дочь Хенгора, а также его племянник – решили поиграть в героев, умыкнули оружие и отправились в лес «убивать оборотня». Родителям они, разумеется, ничего не сказали. Хенгор узнал об этой затее от их друзей, да и то лишь после того, как хорошенько надрал одному из них уши.
Минуло уже четыре дня, а дети все не возвращались. Они, конечно, могли просто заблудиться, но в свете происходящего в этих лесах такой вариант был для семьи кузнеца пределом мечтаний.
«Да, никуда мне теперь не деться от “героя Борланда”, – думал Весельчак, внимательно слушая рассказ кузнеца. – Впрочем, разве же это плохо? Намного лучше, я думаю, чем иметь репутацию пройдохи и разбойника, которой я, если что, достоин гораздо больше».
Борланд откликнулся на просьбу Хенгора, несмотря на то что ему вовсе не улыбалось отрываться от своих дел и отправляться в незнакомые леса. И даже несмотря на то, что он не имел ни малейшего представления о том, как бороться с оборотнями. Как и в случае с биланским Кладбищем криков, Весельчак полностью понадеялся на «авось».
А что? Теперь ведь он был даже больше подготовлен к столкновению с чудовищем, чем тогда, в Билане. Да и противник ведь его ждал не столь уж грозный в сравнении с восставшим из гробницы дзергом. Могущественный артефакт, превращавший Борланда в мага, остался при нем. Боевых заклинаний он знал достаточно для серьезной схватки. Не факт, конечно, что они способны уничтожить перевертыша, но вот ослабить его и обратить в бегство наверняка смогут. А там уж пойдет в дело выкованный Хенгором серебряный клинок – после того как дети стащили первый, кузнец повторил свою работу.
Все же Борланд решил подстраховаться и обзавестись против оборотня дополнительным оружием. Собственных магических книг, из которых он мог бы почерпнуть новые заклятия, у Весельчака не было. Но такая литература вполне могла обнаружиться в домашней библиотеке старого Сандора. Поэтому на следующий день после беседы с артолийским кузнецом – Хенгора Весельчак пустил на постой в собственный дом – Борланд отправился в гости к старейшему жителю Альфенрока. И не зря: на уставленных разноцветными томами полках в комнате Сандора обнаружилось несколько потрепанных фолиантов по магии. И в одном
Откладывать поход в долгий ящик резонов не было. Весельчак оседлал лучшего коня, и уже через час четыре пары лошадиных копыт грохотали по длинной извилистой дороге, ведущей из Альфенрока в Артолию.
Магическая Академия Эльнадора была одним из самых известных, но в то же время – и одним из самых загадочных мест во всей Арлании.
Основал ее не кто иной, как знаменитый Ингардус. Это случилось вскоре после окончания последней Волшебной войны. Первыми преподавателями Академии стали закаленные в боях с дзергами и их союзниками боевые маги. Сам Ингардус, к всеобщему удивлению, не стал никого ничему учить и не занял в Академии вообще никакого ответственного поста, удовлетворившись декоративной должностью почетного председателя. К слову сказать, он числился таковым и по сей день.
Довольно долго Академия и сама многим жителям Схарны казалась такой же декоративной организацией, в существовании которой не было особой практической пользы. Ведь после того как бастионы Мрака пали под натиском освободительных армий, Совет магов Схарны, распавшийся с тех пор на несколько Советов, отвечавших за разные континенты, и очень давно не собиравшийся на общемировом уровне, вынес решение о запрете на использование боевой магии. Изучать разрушительные заклинания по-прежнему было можно, а вот применение их против разумных рас, входивших в освободительную четверку – людей, эльфов, гномов или орков, – каралось, как минимум, пожизненным заточением, а в особо тяжелых случаях – смертью: тут уж все зависело от степени причиненного вреда.
Надо сказать, в первые годы после введения запрета нарушения были весьма часты. Многие маги не могли смириться с таким положением дел, считая, что им фактически отрубили одну из рук. В локальных стычках, что возникали то тут, то там в процессе дележки освободившихся от дзергов и марров территорий, противоборствующие стороны редко ограничивались применением одних лишь мечей и луков. Огненные шары и волшебные молнии продолжали потрескивать на просторах Схарны, корпели над проклятыми книгами Падшие лорды в своих неприступных цитаделях, да и чернокнижники порой под шумок пошаливали. Но все же сторонников у запрета на боевую магию было больше. Темницы полнились преступившими запрет волшебниками, души самых злостных преступников отправлялись в небытие, и в конце концов всем стало ясно, что на неповиновении приказам Совета далеко не уедешь.
Так что к середине тысячелетия, отсчет которого велся от падения древних цивилизаций, жизнь в Схарне стала размеренной и спокойной. Никто и не заметил, как исчез из поля зрения человек, которому в деле победы Света принадлежала решающая роль. Ингардус перестал сначала появляться в Академии, потом – в королевском дворце, а еще несколько позже – где-либо еще. И, несмотря на то что имя его было навечно вписано в историю, да и о смерти великого мага известий не поступало, однажды вдруг обнаружилось, что последний человек и даже последний эльф, что видели Ингардуса живым, сами давно отправились на аудиенцию к богине. Собственно говоря, даже если пророк Занзары и скончался где-нибудь в лесной глуши или в горной обители, вдали от мира, по нему уже и скорбеть было некому.