Злая любовь
Шрифт:
Она вернулась через полчаса. Прежде чем заговорить, мы какое-то время пристально смотрели друг на друга: каждый старался прочесть на лице другого ответ на невысказанный вопрос. Я думал: сделает ли она еще одну попытку уехать сегодня вечером? И был уверен, что она тревожно спрашивает себя: попытается ли он меня сегодня увезти отсюда? Наконец я сказал, приняв скучающий вид:
— Знаешь, я не смог освободиться. Поедем завтра или послезавтра.
Кровь отхлынула у нее от лица. От радости или от страха? Возможно, от обоих этих чувств одновременно.
— Тебя это огорчает?
— О
Но я заметил, что она дрожит.
— Сегодня вечером я буду занят. В Париже проездом один австриец, мне чрезвычайно важно с ним увидеться. Это не терпит отлагательства. Надеюсь, ты поедешь вместе со мной.
Говоря это, я пристально вглядывался в ее лицо. Она не шелохнулась, только проронила:
— Посмотрим. Пока еще не знаю.
Никаких свиданий у меня не было. Я ожидал именно такого ответа. Отныне я просто играл со своей жертвой, поэтому небрежно добавил:
— О, ничего срочного нет. Он приедет только поздно вечером, что-то около одиннадцати часов. Так что если мы уедем отсюда в десять…
Я знал, что в это время она ждет Лаборда в беседке. И знал, что теперь-то уж ее ничто не удержит.
— Посмотрим, — повторила она, пристально рассматривая узор на ковре. — Если я смогу… От этой лекции у меня началась мигрень.
Вот теперь я все знал наверняка.
Конец второй половины дня протекал очень медленно. Уйдя в кабинет, я старательно готовился к исполнению своей роли. Разница в росте с моим соперником была ничтожной, на лице его не было ничего такого особенного, что можно было бы обнаружить в темноте на ощупь: например, смешной длинный или, наоборот, короткий нос. Его одежда была абсолютно такой же, как моя, он брил усы, а волосы зачесывал назад. По счастливой случайности мы с ним курили одни и те же сигареты — «Голуаз», поэтому наша одежда пахла одинаковым табаком, которым пропиталась. Подозрение мог вызвать только голос. Я отдавал себе отчет в том, что при встрече с глазу на глаз голос будет труднее подделать, чем при разговоре по телефону, и поэтому решил говорить только шепотом, если мне все-таки придется что-то сказать.
Мы поужинали между семью и восемью часами в почти полном молчании. Изредка один из нас произносил какие-то незначительные слова, а другой отвечал с таким же безразличным видом. Иногда я смотрел на нее и мне казалось, что в глазах ее горит какой-то странный огонек. Но все мои мысли и желания были сосредоточены на ее теле, которое я скоро буду ласкать своими нетерпеливыми руками, а его обладательница будет думать, что отдается совершенно другому человеку. Молчание вдруг стало таким невыносимым, что я был просто вынужден хоть что-то сказать:
— Я вдруг подумал, что ты можешь поехать сегодня вечером в поместье одна. По-моему, есть поезд около десяти часов вечера. Поедешь на Аустерлицкий вокзал, а я присоединюсь к тебе, как только освобожусь. Приеду следующим поездом. Таким образом, и твое желание осуществится, и я улажу свои дела.
Я цинично лгал: десятичасовой поезд в этом направлении был последним. Но мое предложение заставило ее вздрогнуть, и я почувствовал, что в ней
— Нет! — наконец произнесла она. — Ничего не горит, я подожду. В конце концов, это ведь была просто моя прихоть.
И снова наступило молчание, каждый из нас думал о своем. Стенные часы неторопливо отбивали ход этого томительного вечера.
— А что было на лекции? — спросил я наконец. — О чем она, кстати?
Несколько минут она сбивчиво пыталась мне об этом рассказать, но потом снова внезапно замолчала. До еды она почти не дотрагивалась, и я не преминул заметить:
— Ты совсем ничего не ешь!
— Немудрено при моей мигрени…
Она приложила руку ко лбу и произнесла те слова, которых я ждал так долго:
— Я бы хотела поехать вместе с тобой на эту твою встречу, но думаю, что мне лучше пойти спать.
Она смотрела на меня спокойным, ничего не выражающим взглядом. Кто бы мог подумать, что за этим по-детски нежным лицом, в этом внешне спокойном теле пылает настоящий пожар страсти.
— Тебя очень огорчит, если придется поехать в Париж одному? — внезапно спросила она.
— Да.
— Хорошо, тогда я постараюсь составить тебе компанию.
Я покачал головой. Я одновременно хотел, чтобы она поехала со мной, и не хотел этого. Безусловно, ее терзали те же противоречивые чувства. Секунды, минуты шли и шли в этой безмолвной, изматывающей борьбе. Наконец она подняла голову и нерешительно сказала:
— Возможно, если мне станет лучше…
— Нет. Если ты останешься, то я поеду поездом, вот и все. Ты же знаешь: терпеть не могу ездить на машине в темноте.
— Ну, если так…
Вновь повисло тягостное молчание. Мы думали каждый о своем и одновременно об одном и том же, хотя Одиль об этом и не догадывалась. Вскоре молчание стало таким тяжелым, что ни один из нас не решался его прервать. Наша судьба была решена, и мы оба это понимали.
Одиль не стала ждать кофе и поднялась в свою комнату. Я остался в гостиной один и, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей, стал просматривать газету. Лишь один раз я вскочил, подумав, что еще есть время все откровенно рассказать Одиль и покончить с этой историей. Все еще можно было исправить. Через час будет поздно, и простое легкомыслие превратится в супружескую измену, как ни парадоксально это звучит. Конечно, там, наверху, она сейчас мечется в тревоге, думал я.
Сейчас, много лет спустя, я вижу, что было пять или шесть моментов, в которые все можно было честно объяснить, уладить и постепенно забыть эту унизительную историю. Но, кажется, ни я, ни она к этому особенно и не стремились. К этому не стремились наши тела. И судьба была явно против такого поворота событий.
В половине десятого я встал и поднялся к ней наверх. Она лежала в постели, свет был погашен. Комната была пропитана сильным ароматом духов, хотя окно было распахнуто настежь. Она, должно быть, надушила все свое тело в предвкушении сладостных моментов свидания. Тут я понял, что для меня она окончательно потеряна, и потерял всякий интерес к своей жене, сосредоточившись исключительно на любовнице.