Зимовка
Шрифт:
Один недостаток был у пекарни – ничтожная производительность. Месит, квасит Козорез тесто, печет три часа, а результат – три кило хлеба. На большую ораву с большого мороза пришедших людей это как ленинградская норма в блокаду. И по этой причине пек хлеба свои Козорез непрерывно: один – на завтрак, два – на обед, два – на ужин. Всю зимовку при хлебе и состоял. Работа «не фронтовая», с точки зрения людей пиливших, рубивших, ворочавших на морозе железо. Будем, однако же, справедливы: всякий фронт без хлеба вскорости скиснет. И потому пекарю пекарево полагается воздавать.
И в заключение надо сказать: не хлебом единым всегда жила Антарктида. Зимовщики первых лет помнят в столовых блюдо с икрой для всех, кто желает. (К Антарктиде тогда
Чего же особо «хотела душа»? «Хотелось кефира, картошки, свежего лука, овощей, сока. Кое-что из того, что „хотела душа“, было в наших руках: пельмени, к примеру. Но повар Анатолий Калмыков при всем желании не мог налепить пельменей на всю нашу братию. Лепили пельмени в „филиалах“ камбуза и убедились: Антарктида для производства пельменей идеальное место – чего-чего, а мороза хватало».
Из дневника А.М.: «Валерий Лобанов и я улетали с Востока самыми первыми. Летчики глядели на нас как на пришельцев с того света, спросили: ребята, чего бы вы хотели сейчас поесть? В мечтательно-теоретическом плане мы заявили: теперь бы картошки и яичницу с луком… Каково же было изумление наше, когда минут через двадцать зовут нас летчики к столу, покрытому старой антарктической картой. Й что мы видим? Жареную картошку и яичницу с луком! Сразу почувствовали, что возвращаемся к человеческой жизни».
Будни
Маленький движок был ненадежен. Его берегли – давали передохнуть, заводили прогреть, сдували с него пылинки, «казалось, еще немного, и начнем приносить ему жертвы». Можно это понять: движок обеспечивал связь. Четыре раза в сутки Восток заявлял о себе сводкой погоды, радиограммами близким и сам жаждал вестей. Радисты на Молодежной и в Мирном ждали в эфире Восток, принимали его немедленно, поощряли объем радиограмм. Это единственное, чем можно было помочь терпящим бедствие. «Мы были заложниками у движка. Его чихания, его изношенные постукивания принимались как болезнь близкого, дорогого человека».
– На свалке в сугробе я сегодня откопал дизель. Завтра его посмотрим, – сказал за ужином Борис Моисеев.
Дизелями на Востоке не разбрасываются. И если уж дизель отправлен на свалку, то там ему и место. И все же решили как следует посмотреть.
Посмотреть… Если бы это был примус – принес, поглядел, выкинул, если негоден. А в дизеле с генератором более тонны. Помножьте вес на шестьсот метров расстояния от свалки до места под крышей, не забудьте, что мороз при этом семьдесят шесть, а воздух такой, что сердце работает на тройных оборотах. Есть трактор. Но никто никогда на Востоке в такие морозы трактор не заводил. Говорят, попытка не пытка. Но эта попытка пыткой и была. Стали разогревать трактор. Не факелами, конечно, как это делает тракторист где-нибудь в средних широтах при минус двадцати пяти. Разыскали грелку для самолетов. Зажгли в ней солярку, брезентовый тоннель подвели к трактору. Сутки грели. И начали заводить. Горемыка трактор поддался насилию, но отозвался только двумя цилиндрами. Этой полуобморочной механической силы все же хватило протащить дизель на нужное расстояние… Спасибо, трактор, ты сделал, что мог! Теперь в дело пойдет «раз, два – взяли!». На талях, с немалой смекалкой, через каждые двадцать минут согреваясь у печки чаем, затащили заиндевевший, каленный морозом списанный механизм под крышу.
«Консилиум»
Я записал все этапы реанимации дизеля и генератора. Сергей Кузнецов «отпаривал» керосином к цилиндрам приросшие поршни, часами пропадал на пожарище, примеряясь, какая деталь от сгоревших машин может сгодиться. Борис Моисеев и Валерий Лобанов, грамотные, опытные инженеры, уходили от агрегата только поспать. Многое зависело от инженера-электрика Владимира Харлампиева. В прошлом чья-то неопытная и неряшливая рука, ремонтируя, все перепутала в генераторе, и теперь надо было решить задачу со многими неизвестными, все заново в генераторе перебрать. Владимир Харлампиев: «Все держалось на самолюбии и крайней необходимости».
И наступила минута проверки всего, что сделали. Изобретатель Дизель, наверное, волновался меньше, когда опробовал свое детище, чем эти двадцать блокадников Антарктиды. Не сразу, почихав, покапризничав, двигатель заработал. Не знаю, кричали «ура!» окоченевшие люди или стояли молча, как музыкой наслаждаясь желанным гулом машины. С этого дня многое в жизни зимовщиков сразу переменилось. Появилась еще большая уверенность в своих силах. Не надо было дрожать над единственным хлипким движком. Долой коптящие парафиновые свечи! Может работать станок. Можно сваривать и паять. И самое главное, теперь уже можно было подумать о продолжении научных работ.
Мне трудно судить, сколь значительным был вклад Востока в копилку науки за эту зимовку. Ситуация сложилась, как при аварии на космическом корабле, который не мог какое-то время покинуть орбиту. «Перезимуйте, ребята, вернитесь живыми-здоровыми. И за то вам спасибо» – так, наверное, думали в Москве – Ленинграде. Но сами зимовщики считали важным продолжить дела, ради которых тут находились, ради которых Восток существует. Правда, не все оказалось возможным. Энергоемкие исследования возобновить не пришлось. И аэрологу Козорезу, например, волей-неволей пришлось совершенствовать хлебопечение. А магнитолог Михаил Гусев свою программу полностью выполнил. С пуском второго дизеля (тоже раскопали в снегу на свалке!) заработала буровая установка геофизика Дмитрия Дмитриева. Нет худа без добра – уникальная возможность наблюдать человека «в суперэкстремальной обстановке» представилась врачу-исследователю Аркадию Максимову.
Образец выдержки, дисциплины, «воплощение служебного долга» показал на зимовке метеоролог из Тарту Велло Парк. Лишь на один день, 12 апреля, Велло прервал свои наблюдения. Все дальнейшее время, в сутки несколько раз, он пунктуально появлялся на своем полигоне. Ни единого пропуска, ни единого опоздания! Четыре раза в сутки мировая служба погоды получала известия с важнейшей точки планеты. Тех, кто знал о ЧП на Востоке, этот ручей информации успокаивал: станция живет и работает. Полуночные сводки погоды по радио со словами «в Антарктиде на станции Восток было сегодня минус семьдесят девять» для родных и близких зимовщиков были, конечно, тревожными. Но тревогу вызывала лишь сила мороза. Никто не знал, в каких условиях действует станция.
Для Востока 1982 год был юбилейным – двадцать пять лет основания станции. Это давало повод вспомнить все, что тут, на Востоке, происходило за немалое время, кто сколько раз зимовал, как проходили зимовки. Получалось: эта юбилейная оказалась и самой трудной.
Юбилей был отмечен. Валерий Головин подарил друзьям нарисованные им пейзажи станции. Борис Моисеев на станке наточил из бронзовой чурки медалей, а Валерий сделал на них бормашиной нужную гравировку. Был изготовлен серийно шутливо-серьезный диплом…