Зимнее пламя
Шрифт:
Дженива послушно села, у нее и так подгибались ноги. Наклонившись к ней, Эш начал с нежностью распутывать ее волосы, и эта нежность оказалась самым жестоким ударом, он действительно любил ее. Вот только в его хладнокровных расчетах любви места не нашлось.
Впрочем, какое теперь это имеет значение. Она сама пришла сюда — пришла, зная это, и, зажмурив глаза, бросилась навстречу гибели.
Дженива не отводила глаз от своих рук и вертела в пальцах злосчастный бриллиант. Ей хотелось снять его, но, даже испытывая такое потрясение, она понимала, что именно этого не следует делать. Их разрыв должен произойти
Она проглотила слезы, смиряясь с мыслью, что сама виновата. Ее свободные манеры производили на людей впечатление излишней смелости. И кто ее дернул за язык говорить об обнаженной мужской груди? Что должен был подумать о ней мужчина? К тому же она с самого начала отвечала на поцелуи Эша, как распущенная женщина, без тени девичьей стыдливости. Он не затащил ее силой в свою постель и не соблазнил обещаниями. Она ушла из бального зала, полная желания отдаться ему, и он это знал.
Эш собрал ее волосы на затылке и закрепил шпильками так умело, как могла бы сделать лучшая из камеристок. Он даже нашел и добавил к прическе брошенную веточку шелковых роз, после чего Дженива встала. Напрягая все силы, чтобы казаться спокойной, она взяла веер и надела его ленточку на запястье, затем огляделась, чтобы убедиться, что не оставила следов своего пребывания. Следы! Смятая постель и сладкий таинственный запах скажут слугам, кто был в этой комнате. Любовница. И этой любовницей могла быть только она!
При этой мысли Дженива чуть не задохнулась. Определенно ей надо поскорее вернуться к гостям и надеяться, что никто не заметил их отсутствия.
— Дженива!
Она была уже у двери.
— Мне очень жаль…
Она знала, что он хочет сказать, но намеренно неправильно истолковала его слова:
— Не беспокойся, пожалуйста, я не допущу, чтобы ты попал в эту ловушку!
Выйдя из комнаты, Дженива торопилась, чтобы поскорее уйти от нее подальше, однако никакая сила воли не могла помочь ей остановить слезы. В конце концов она повернулась и бросилась в свою комнату.
Она рыдала до тех пор, пока силы не покинули ее вместе с болью. Признательная своим гостеприимным хозяевам, она налила себе сладкого ликера, который обожала Талия.
Как хорошо, что это не бренди, вероятно, она больше никогда не сможет сделать и глотка этого напитка!
Чем больше она пила, тем полнее к ней возвращалось болезненное ощущение собственного тела. И тут ее поразила мысль: а что, если у нее будет ребенок? В случае, если она зачала, вина маркиза окажется ничуть не меньше, чем ее, но она не воспользуется этим для того, чтобы привязать его к себе. Он даже никогда не узнает об этом, потому что, узнав, вероятно, будет настаивать на браке, вот только она отнюдь не леди Бут Керью. Мысль о браке по принуждению была Джениве невыносима.
Пока же для нее главное — постараться не вызвать ни малейшего подозрения. Дженива еще раз оглядела себя, затем приложила к глазам холодную салфетку. Она войдет в мягко освещенный бальный зал, где на ее лице отпечатки этой ночи останутся незамеченными, и танцы развеют ее заботы.
Глава 42
Полуодетый, Эш в странной растерянности стоял в своей комнате. Его недавняя радость от освобождения из сетей Молли и от крепнувшей надежды
Дженива.
Черт, он потерял ее.
Нет, он выгнал ее.
Прошло всего лишь несколько дней с момента их встречи, а он уже не мог представить жизни без нее, однако его, по-видимому, ждала своя судьба.
Дженива сыграла важную роль в прояснении его ума и возвращении ему доброго имени: без нее он не освободился бы от ненависти, без нее не узнал бы правду о Молли.
Несмотря на обман, он поместил бы ребенка в приходский приют в Хокеме и, конечно, дал бы денег, но вряд ли когда-нибудь потом вспомнил об этом ребенке. К тому же он так бы и не узнал, что Молли никогда не была беременной.
Положа руку на сердце ему следовало бы торжествовать, наконец-то в его жизни наступил порядок, и скоро он сможет приступить к осуществлению своих планов, восстановить права на собственность и власть. Бабушку возмутит примирение с Маллоренами, и она будет во всем препятствовать ему, но он сумеет справиться с ней.
Да, ему следовало бы торжествовать, и тем не менее он находился в крайне подавленном состоянии духа, проще говоря — был несчастен.
Маркиз ударил кулаком по дубовой спинке кровати. Черт бы все побрал! Ну не может он жениться на Джениве Смит!
Она ничего не принесла с собой и не могла принести, кроме себя самой, своего ума и своей храбрости.
Сколько женщин с таким достоинством сумели бы выйти из его комнаты? Он не знал ни одной.
А еще она застрелила человека. Он должен бы благодарить Бога, что у нее под рукой не оказалось пистолета. Впрочем, вряд ли ему следовало бояться, она ценила справедливость, его Дженива.
Его?
Проклятие!
Эш чувствовал аромат ее духов и ее самой, но этот аромат терялся среди запахов плотской страсти, и, черт бы его побрал, когда здесь появится Фитц, это будет уже слишком.
Маркиз дернул за шнурок звонка и сразу почувствовал раздражение от того, что не слышит, как он звонит.
Отвратительная идея. Он дернул снова, и шнур остался в его руке.
— Тысяча чертей! — Маркиз швырнул обрывок в угол. Анри, камердинер, запыхавшись, вбежал в комнату, его одежда топорщилась в беспорядке, а напудренный парик съехал набок.
— Милорд, я думал, вы танцуете! — Он окинул взглядом комнату, и Эш увидел выражение его лица, на котором явственно было написано: «Неужели опять?» — Простыни, их надо поменять, милорд. Я сейчас же позабочусь об этом. Боже, ваша одежда… — Анри повернулся к звонку и в недоумении уставился на оборванный шнур. — Прошу прощения, милорд! — Он попятился к двери и, поклонившись, отправился искать слуг.
Эш не хотел присутствовать в комнате, когда они появятся, и поэтому стал поспешно одеваться, обнаружив при этом на жилете оторванную пуговицу. Ему пришлось расстегнуть остальные, чтобы сделать потерю не такой заметной. Приглаживая и перевязывая волосы, он вспомнил, как совсем недавно причесывал Джениву…
Быстро взглянув на себя в зеркало, Эшарт, не желая кого-либо видеть, отправился в картинную галерею, холодную и тихую, как и в прошлый раз.
«Не деву ли я вижу пред собою?..» Не мог же он объяснить вмешательством каких-то там колдунов тот хаос, в который превращал все, что бы ни делал.