Зима на разломе
Шрифт:
Я, конечно, тут же подхватил:
— О, как милее ты, смиренница моя,
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонясь на долгие моленья,
Ты отдаешься мне — нежна без упоенья,
Стыдливо холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,
И оживляешься потом все боле, боле, боле,
И делишь наконец мой пламень поневоле!
— На каком это вы языке говорите?
– заинтересовались девочки, и вправду оказавшиеся американками.
— На языке шейеннов, —
— Джимми, ты что, индеец?
— Нет, но я вырос в племени. А вот Высокий Орел — он кивнул на меня — на три четверти шейенн.
— Но как ты узнал, прежде чем с ним заговорить?
— Он читает книгу на шейеннском, и закладывает ее Орлиным Пером Воина.
На обложке книги очень кстати были нарисованы лук и стрелы.
Естественно, девочки пришли в восторг и позволили нам проводить себя в отель.
Они занимали роскошный двухкомнатный номер, где мы и трахали их, как подобает воинам, до самого вечера (морской прогулки в тот день не было). В девять мы оба вдруг извинились и слиняли.
— Ты куда, Высокий Орел? — спросил парень.
— Сторожить турцентр. А ты куда?
— Сторожить автостоянку. Я Дима Тонкин, или Джимми.
— Володя из клана Динцов. Из Москвы. А ты?
— Я родился в Волгограде, а жил в Сан-Франциско.
Мы шли по набережной. Солнце село, но вершины гор за заливом еще светились.
— Красиво, — сказал я.
— Ты бы видел, какие были закаты у нас во Фриско! — и Джимми погрустнел.
Он ужасно тосковал по Калифорнии. В Израиле иммиграцию называют «алия»
— восхождение. Когда Джимми спрашивали, давно ли он совершил алию, он отвечал: «Я не взошел, я спустился». И обычно столь патриотичные израитльтяне, узнав, откуда он, согласно кивали. Американское происхождение позволяло ему устраиваться на высокооплачиваемую работу, хотя из всех, кого я знаю, он единственный еще более ленив, чем я.
Только много позже я случайно узнал, что Джимми никогда в жизни не был нигде, кроме России и Израиля.
У него были феноменальные способности к языкам. Ему ничего не стоило притвориться жителем Луизианы, болтая с американцем-южанином, назваться марокканским евреем в телефонном разговоре с «марокканцем», и даже выдавать себя за сына араба и англичанки. Правда, светлые волосы и голубые глаза не способствовали удачным мистификациям, но он так удачно копировал акцент, что люди обманывались, даже видя его перед собой.
На кличку «Джин-Тоник» он слегка обижался.
— Это только в Совке думают, что джин пьют с тоником, — говорил он. — Джин пьют с содовой, а с тоником пьют виски.
За бутылку коллекционного виски он готов был отдать свою недельную зарплату.
— Как ты можешь ходить в таком виде, — возмущался он, — позоришь наше племя. Я доложу Совету Шейеннских Вождей. Надо сходить в магазин для бедных.
«Магазин для бедных», как выяснилось, представлял собой склад Министерства Абсорбции, куда сердобольные граждане сдавали поношенные вещи для олим хадашим.
В последние годы ручеек пожертвований иссяк, поскольку вновь прибывших перестали любить, но кое-что там еще оставалось.
Надо же было такому
Одев относительно более скромные брюки и самую дешевую из рубашек, я совершил пробный рейс на дискотеку в «Кейсар». Когда я вошел в подвальный зальчик, там уже было довольно темно, но при моем появлении реакция оказалась довольно неожиданной: парнишка, исполнявший обязанности диск-жокея, вырубил музыку, и все уставились на меня.
— Кто это? — послышался чей-то шепот.
— Владимир, президент профсоюза муниципальных работников, — ответили ему. Музыка заиграла снова, и три девицы подошли, краснея, чтобы пригласить меня потанцевать. Я извинился, сделал вид, что кого-то ищу, и исчез.
На Аню я старался не смотреть, но, видимо, реакция с ее стороны была, потому что позже я мельком видел Леву в розовом пиджаке и брюках клеш.
На следующий день меня разыскал Паша и сообщил, что Анка приглашает меня вечером на день рождения.
Я немного запоздал, потому что сходить за одним из подарков мог только в темноте. На мне были брюки цвета цинковых белил, бледно-голубой пиджак украшал значок Израильской Академии Наук, подобранный на полу во время конгресса birdwatcher'ов. В Эйлате так не одевался даже сын мэра, и, пожалуй, в самом Тель-Авиве столь дорогие шмотки вряд ли увидишь. Мне до сих пор не верится, что весь комплект обошелся в десять долларов.
Все стояли в буквальном смысле открыв рот, а я небрежно сунул в карман темные очки (они всегда действуют мне на нервы, так что я одел их перед самой дверью) и, отдав Ане орхидейный веник (вот он и вправду влетел в копеечку), поставил к стене сумку с подарками. Их было два: «Энциклопедия таинственных явлений» в пяти томах и серебряные подвески. Энциклопедию я нашел на свалке, порадовался, что есть еще умные люди, но книжки из достойного хранилища забрал, потому что Аня очень интересовалась магией, астрологией и прочей дребеденью. Что касается подвесок, то их я подчерпнул из волшебного источника за гнездом дымчатого сокола.
Перед Левой у меня было большое преимущество: все, что он мог сказать, Аня уже слышала, а у меня еще были в запасе свежие темы. К концу праздничка я уболтал девочку настолько, что она согласилась назавтра покататься со мной на яхте.
Наш капитан Пити-Пити (настоящее имя неизвестно) был розовощеким добряком, похожим на Деда Мороза. Он ужасно стеснялся, что возит на борту подружку, поэтому бывал только рад, когда кто-либо из нас брал с собой девушку.
Предупредив всех, чтобы называли меня «мистер шеф», я встретил Анечку у причала и протянул ей на ладони серебряные сережки в мелких бриллиантиках: