Зима королей

Холланд Сесилия

— Ирландцев нет в Дании, — сказал Сирбхолл.

— Есть. Они там рабы.

Он потянулся за чашей с аскуибхом.

— Святой Брендэн, вы знаете, плыл на запад много раз по пятьдесят дней и открыл Землю Молодых Людей, а перед ним там побывал ирландец. Я думаю, там, на западе, в океане полно островов, маленьких золотых островов под солнцем, где спят все герои и где все ирландцы найдут другого ирландца, который побывал там раньше. На западе они всегда говорят об островах Тир-на-ног или Ирландской Микле. Люди из Нормандии или Бискайи ничего об этом не

знают, так они говорили. Вот и все, нет никакой истории и нет никакого конца.

— Конец может быть в том, что негодяй всегда найдет место, куда бежать, — сказал Сирбхолл.

— Нет, такого не может быть. Не зря говорится, что негодяй никогда не находит места, где бы остановиться, для негодяя вся земля, словно горящие уголья.

Он снова взялся за кусок дерева и стал вырезать ноги. Конэлл выбрался из груды спящих борзых и забрался под юбки Од, так что наружу торчала только его голова.

— Я иногда размышляю над этим, — сказала Од. Она подняла кусок полотна, над которым работала, и уставилась над своими коленями на Конэлла.

— Расскажи мне историю Ойсина, — сказал Эгон.

— Ты слышал ее тысячу раз.

— Она мне нравится, расскажи, — настаивал Эгон.

— В истории Ойсина тоже есть острова, — сказал Мюртах.

— Где ты слышал об этих островах? — спросил Сирбхолл. — Ты говорил, от датчан.

— Финнлэйт знает. Был тот человек, который приполз к нашим кострам, весь израненный, — почти сразу после Бегства — мы внесли его внутрь, надо быть нечеловеком, чтобы отказать в этом даже датчанину, если он ранен. Он рассказал мне кое-что. Я узнал что-то от датчанина-изгнанника, который брел из Дублина в Уэксфорд, опережая на два шага свою репутацию, все были против него. А еще больше от валлийца-арфиста, как я уже говорил вам.

— Я помню его, — сказал Финнлэйт, — этого раненого датчанина, Хэлфдэн было его имя.

— О, да! — сказала Од, — тот, у которого было такое сильное кровотечение, что он испачкал мои одеяла.

— Это были одеяла моей матери, это было до того, как ты и я поженились.

— Теперь это мои одеяла, и на них до сих пор заметны пятна крови.

— Мы храним здесь одеяла подолгу, — сказал Мюртах Сирбхоллу. — Нил, принеси мне мою арфу. Датчанин научил меня также датскому языку.

— Я не знал, что ты говоришь на нем.

— Не очень хорошо. А ты?

— О, совсем чуть-чуть.

Мюртах играл на арфе, пока Финнлэйт рассказывал историю Ойсина. Дождь в тот день шел непрестанно и весь последующий тоже, и все они рассказывали истории. Мюртах закончил куклу и теперь работал над вазой, которую обещал сделать для Од. Время от времени он рассказывал какую-нибудь сказку или отрывок из саги Кухулэйн.

Большинство историй рассказывал Финнлэйт. Никогда Мюртах не слышал, чтобы он говорил так много. Наклонившись вперед, протянув руки к огню, он выкладывал все истории, которые когда-либо слышал в своем собственном детстве, — о злых духах, эльфах и феях, об Ос Сайд и Туха да Дэнээн, о том, как Нера нашла диадему Дагды, как Энгус вытаскивал живых лягушек

из своих ушей, он заставлял Мюртаха играть Кэтл-Роуд Кулэй, так что он, Финнлэйт, тоже мог рассказывать эту историю. Дети как завороженные смотрели на него, раскрыв рты, зримо видя то, что он рассказывал и хотел, чтобы они видели. Наконец, на третий день, он откинулся и сказал:

— Это все.

— Лучше всего ты рассказал историю о Сайд, — сказал Нил, — ты, должно быть, знаешь все истории, какие когда-либо кто-нибудь слышал.

— Я уже старый, — сказал Финнлэйт, — или, скажем даже, я очень стар, а старые люди знают куда больше историй, чем такие подростки, как Мюртах.

— Отец не подросток, — сказал Нил.

— О, может быть, по возрасту и нет, но он самый маленький мужчина, какого я когда-либо видел в наших семьях.

— Господи, — сказал Мюртах, — тебя послушать, так можно подумать, что я ниже этой скамейки.

— Ты слишком долго просидел на чердаке, — сказал Сирбхолл, — где не с кем было поговорить… Что это?

Мюртах встал:

— Кто-то стучит в ворота — я думал, что это ветер. — Он снял со стены свой лук. Сирбхолл вскочил, и они вместе вышли наружу.

— Возможно, это кто-то с нижней части долины, — сказал Мюртах. Часть клана имела там заграждение.

Флэнн и Мохон уже подошли к воротам, они крикнули:

— Тут несколько странников, они хотят войти, один из них оллум.

Сирбхолл засмеялся. Мюртах махнул рукой и крикнул:

— Пусть заходят.

Он спрятал свой лук под плащ, чтобы дождь не намочил его.

Трое мужчин на мокрых лошадях въехали в ворота. Флэнн и Мохон повели лошадей к сараю, а эти трое пошли по грязи к Мюртаху. Сирбхолл направился открыть дверь. Мюртах сказал:

— Добро пожаловать, заходите, и вы уже не чужаки. Чтоб я пропал, если это не Энгус О'Лочэйн.

— Ах, — сказал Энгус, — я надеялся поймать тебя вне дома, чтобы ты принял меня, как чужака, и укрыл на некоторое время.

Они обменялись рукопожатиями и вошли внутрь. Прежде чем закрыть дверь, Мюртах взглянул на небо:

— В тучах появились разрывы. Может быть дождь скоро прекратится.

— Или будет лить последующую неделю, или две, — сказал Энгус. — Найти тебя — это все равно, что поймать черную лошадь ночью в закрытом сарае.

Оллум высвобождался из необъятного плаща, с которого на всех брызгала грязная вода. Од достала для него сухую тунику и еще одну для Энгуса. Третий мужчина, слуга, ушел со стражами дома, которые пили и переговаривались в дальнем углу помещения.

— Ты искал меня? — сказал Мюртах. — Мы были друзьями, когда были детьми, и, мне кажется, я видел тебя на сборище у короля в Кэтхэйре. Но я никак не думал, что ты будешь меня так упорно искать. Или за этим стоит корона?

— О, и это тоже.

— Не начинай разговоры, пока человек не отогреется, — сказала Од, — вернее, оба. Садись сюда, Энгус.

— Ага, — сказал Энгус и взял аскуибх, который она дала ему. — Разумная женщина — это благодеяние для каждого мужчины.