Зигзаги судьбы
Шрифт:
Открытый гробик стоял посреди комнаты. Проходя мимо, увидел я посиневшее личико бедного парнишки и, задержавшись на несколько секунд, чтобы проглотить ложку сладкого риса с изюмом, вышел на улицу, видя перед глазами изуродованное взрывом лицо.
Каким-то случаем очутился я под присмотром бабушкиной родни в Гатчине. Думаю, моим родственникам надолго запомнился хулиганистый мальчишка. Там я изрезал ножиком старинный кожаный диван, там я дергал за волосы разбитую параличом старушку, которая была прикована к креслу, там я поотбивал головы всем гномам в садике и там меня укусила собака — огромный бульдог с мёртвой хваткой…
Всё это мне хотелось бы забыть, просто стыдно за такое поведение, хотя и было это всё много-много лет назад.
Но вот,
Меня послали в магазин за какой-то мелочью и, так как не нашлось мелких денег, мне доверили целых десять рублей. Вышел я из калитки, зажав эту десятку в кулаке, но, когда дошёл до лавки минут через двадцать, в кулаке её не было. Потрясённый случившимся и обдумав ситуацию, решил я пройти назад тем же путём, которым я шёл в магазин. А надо сказать, это был путь не прямой! Как сыщик, заглядывая за каждый камень, столб и пучок травы, уже подходил я калитке, из которой вышел уже с час назад, и стал обдумывать, как объяснить пропажу денег. Что-то заставило меня повторить опять мою дорогу к магазину. По улице проходили люди, и мне стало понятно, что десятку мне не найти. Полный решимости сказать правду и принять наказание, я пошёл домой. Когда, уже открыв калитку, я в последний раз обернулся — чуть ли не под ногами лежала моя десятка! Пришлось опять бежать в лавку, купить, что было нужно и, придя домой, выслушать наставления за долгое отсутствие. Ух, ну и повезло!
Уже будучи в школе, в начальных классах, я всё же отличался отнюдь не образцовым поведением. Как-то раз дошло до того, что пригласили мою маму посидеть на уроках, и самой увидеть, как ведёт себя её сын. Этот случай запечатлел себя в моей памяти, как на снимке. Был урок русского языка. Нам надо было приводить примеры фраз с глаголами, наречиями, деепричастиями и другими «трудностями», которые и теперь-то ещё я не очень хорошо усвоил. А тогда? К недоумению всех моих друзей по классу и учительницы русского языка, я не дал повода маме за меня краснеть. Я приводил такие сложные и в то же время правильные примеры из детской художественной литературы, которую впитывал в себя под руководством матери дома, что мама рассказывала потом бабушке, как учительница призналась ей, что никак не может объяснить случившееся. К сожалению, на другой день я был опять и невнимателен и рассеян, без всякой на то причины.
Мать меня наказывала за шалости, но телесно ни разу. Однажды она пришла с работы, как всегда уставшая и с натянутыми нервами. Как мне удалось понять тогда из её домашних разговоров с бабушкой, происходила какая-то «чистка» на службе. Поступали доносы и клевета от старающихся выслужиться, каждый и каждая опрашивались какой-то комиссией и, как говорят, положение было серьёзным. А тут пришлось ей выслушивать жалобы бабушки на моё поведение. Она позвала меня в спальню, спросила меня, признаюсь ли я в том, о чём пожаловалась бабушка, и, взяв какой-то ремень в руки, приказала мне снять штаны и лечь на кровать. Пальцы мои не могли найти пуговиц. А когда нашли, не могли расстегнуть их. Когда штаны были уже на полу, мой умоляющий взгляд с надеждой был обращён к маме. «Ложись!» — грозно прозвучал её голос. Я забрался на кровать и всунул голову под подушки от чувства стыда и оскорбления и приготовился к ударам ремня, которых я ещё никогда не испытывал. Прошло несколько долгих секунд, потом ещё несколько. Я высунул голову из-под подушек — матери в комнате не было! Пролежав в ожидании наказания ещё немного, я оделся и вышел в комнату, бывшей нашей столовой и моим «кабинетом и спальней». Мать посмотрела на меня добрыми глазами и сказала:
— Мне жаль твоего самолюбия, не доводи меня до необходимости такого наказания.
Это на меня подействовало. До самой её смерти и потом я всё вспоминал эту унизительную сцену.
Не так сентиментальна была моя бабушка. Помню, как во время домашних занятий учил я какие-то стихи и, каждый раз, когда я забывал то слово, то фразу, кухонное полотенце в руках бабушки с завязанным узлом
Но, всё же, однажды заработал я от матери пощечину. Не оплеуху, свалившую меня с ног, а так, шлепок по левой щеке, которая горит у меня и сейчас от воспоминания о том случае. Было мне тогда лет восемь. Шли мы с мамой по улице, — это было где-то за Гостиным Двором — и я начал напевать всем тогда известную песню: «По улицам ходила, большая крокодила, она, она, голодная была…», но только с блатными словами. Мать остановилась и спросила:
— Кто научил тебя этой песне? Я почему-то заявил с гордостью:
— Я сам сочинил её.
Вот тут-то и шлёпнула меня мать по щеке, добавив:
— Всё прощу, но ложь — никогда! Эти слова были моим маяком до тех пор, пока я сам не понял, что врать можно, но только когда это просто необходимо для спасения своей шкуры. И без вреда для других!
Мама всегда старалась как-то наставить меня на «путь истинный». В один из выходных, после очередной жалобы из школы, привела меня она к одному «важному человеку». Это был друг семьи, но, увы, фамилию его я не могу вспомнить. Поднялись мы с мамой по лестнице, зашли в квартиру, и после традиционных приветствий с хозяйкой семьи мне предложили зайти в комнату — кабинет хозяина. С левой стороны были полки с книгами, за письменным столом, спиной к окну, сидел хорошо сложенный и с приятным лицом мужчина. Во всем его облике чувствовалась уверенность, которая вызывала чувство уважения [1] . Я стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Он задал несколько вопросов и под конец этой организованной мамой аудиенции встал из-за стола и, положив руку на моё плечо, сказал мне, что я крепыш, а в здоровом теле должен быть и здоровый дух — он уверен, что я исправлюсь.
1
Много позже мне удалось установить, встретившись с Виктором Сергеевичем Вавиловым, который гостил у меня в Австралии, что это был его отец — академик Сергей Иванович Вавилов.
Эти слова его, так меня «взбодрили», что по дороге домой, когда мать завела меня в какой-то садик со спортивной площадкой, я захотел показать перед мальчишками и мамой, как надо спускаться по отполированным столбам — по ним ребята соскальзывали вниз на спор, кто приземлится первым. Забравшись наверх и выждав, когда соперники приготовились к спуску, я расслабил хватку до такой степени, что просто упал по столбу вниз. Да, я был первым, но с вывихнутой ступней. Бедной матери пришлось взять меня на руки и нести до самого дома.
Мои последние воспоминания о матери — не совсем приятные, но это было!
Мать заболела чем-то, что скрывали от четырнадцатилетнего мальчишки. Ей делали операции, высылали в Алупку или Алушту на выздоравливание. Наши две комнаты были заполнены всякими кактусовыми растениями, сок которых должен был быть полезным ей для выздоровления. Все это проходило мимо меня, как что-то «нормальное». «Ну, заболела, теперь вылечивается», — думал я, так как никто не говорил мне о серьезности болезни матери. Но мать слегла в постель. Начали приходить доктора или медсестры и делать матери какие-то уколы.
Моя мама Янина Николаевна Дичбалис. Фотография сделана за год до её преждевременной кончины. Её автобиография приведена в Приложении 1
Она стонала, но так тихо, что я всё ещё не принимал всю обстановку всерьёз. Пока, в один день, бабушка не позвала меня в комнату, где лежала мама, сказав, что мать хочет поговорить со мной. Я подошел к кровати. Мать лежала обессиленно и смотрела на меня своими большими глазами на исхудавшем лице.