Зиэль
Шрифт:
Черная лавина безглазых ратников ходко шла прямо сквозь имперские войска, быть может, медленнее, чем по пустому пространству, но… Лично мне все было ясно с первых мгновений боя: безглазых больше, несравнимо больше, и каждый из них где-то вдвое долговечнее имперского воина.
Тем не менее, отборные гвардейские полки держали строй и оборону, по всей боевой науке пятясь и умирая, лицом к лицу с неумолимым противником. На сколько их всех должно было хватить, прежде чем лавина черных прихлынет к навесному мосту? Жрецам даже помолиться толком не успеть… Первым из верховных рыцарей это понял Санги Бо, но он помедлил несколько мгновений и дождался, пока то же самое увидит Когори Тумару. Увидит и отдаст приказ, как это и положено командующему.
— Санги, маркиз… Отходим за мост. Живо! Сударь
Все они побежали, не опасаясь, что бегством своим подадут пример остаткам войска, ибо на каждодневных упражнениях и этот отход за мост был предусмотрен и отработан. Вдруг Когори Тумару остановился, секирою в шуйце махнул остальным, чтобы продолжали бежать, а сам обратился к маркизу Хоггроги Солнышко.
— Хогги, сынок… Погоди.
— Слушаю, ваше высокопревосходительство!
— Видишь вон того?… Вон, возле валуна в кольце рубится… Лаббори Вай… из моих…
— Так точно!
— Сможешь добыть его живым и вытащить сюда?
Маркиз наметанным взглядом оценил обстановку и, видимо, успел взвесить свои возможности.
— Так точно, смогу.
— Давай, Хогги. И сразу за мост, там отдохнем, посчитаемся и осмотримся…
Маркиз развернулся, перехватил меч в обе руки и помчался обратно, к отдельной горстке имперских воинов, с трех сторон прижатых к каменной гряде безглазыми. Маркиз бежал медленно, словно по грудь в воде, но делал он это сквозь ряды безглазых, оставляя за собою узкую засеку из черных бескровных тел, и ухитряясь при этом быть целым и невредимым. Вполне возможно, что прыть непобедимого маркиза была бы чуть менее горячей… так уж мне показалось, а залезать к нему в голову и проверять я не стал, поленился… если бы он не узрел рядом с Лаббори Ваем своего земляка, бывшего пажа и соратника, а ныне ловкого царедворца Керси Талои.
Наконец маркиз пробился к окруженным.
— Все за мной! Вы двое — под спину, защищать лопатки, остальные за ними! Строй — «щетина», пятиться не отставая! Марш, марш!!!
Хитроумнейший из воинов, маркиз Хоггроги не нуждался, конечно же, чтобы даже в этой страшной сече кто-то защищал ему лопатки, напротив: Лаббори Вай и Керси Талои, пристроившись поближе к маркизу, были почти в безопасности, прикрытые богатырским его мечом… до тех пор, разумеется, пока сам Хоггроги оставался на ногах… Но маркиз Короны не собирался падать, теперь он не бежал, а шел, неуклонно и медленно, так, чтобы воины сзади него поспевали за ним не теряя строй, шел и рубил в клочья все, что попадало в пределы досягаемости его беспощадного меча. Казалось, ни что его не брало: ни усталость, ни чудовищный напор безглазого воинства, ни жуть, которую оно нагоняло на всех остальных воинов своим безмолвием и внешним видом. Воинский строй «щетина», тянувшийся за маркизом, постепенно таял, воины падали один за другим: вот их семеро… шестеро… пятеро…
Да, опытному наблюдателю вроде меня было очевидно: маркиз — величайший воин из всех людей, пока еще живущих на земле. Ближайшее будущее представлялось вполне ясным: до моста доберутся невредимыми трое, маркиз и спасенные им воины. А вот что дальше-то будет?… Нет, аж четверо невредимы добрались! И еще мне было очень любопытно: почему эти сгустки солнечной маны представлялись людям в виде пеших воинов? Именно пеших? Да и самим этим сгусткам не проще ли было наступать… э-э-э… ну, как бы в конном строю? Оно и мощнее и стреми… Горошек! Я услышал короткое ржание своего коня… предсмертный всхрип его… Подъем!!!
Наслаждаясь этим красивым и удивительным зрелищем на западной границе, я совершенно отвлекся от собственных рубежей… И проморгал! Когда я выскочил во двор, деревня уже полыхала в нескольких местах, ибо очаг всегда горит в деревенском доме и всегда требует присмотра, иначе — пожар… Стало быть, некому там присматривать, стало быть, дома опустели… Улица и пространство меж дворами было сплошь заполнено движущимися сгустками, точно такими же как на западе. Я всмотрелся попристальнее, человеческим взором — сгустки обернулись безглазыми ратниками, тоже в черном, только вооруженными несколько иначе, на местный восточный лад.
Брызга мой — тоже меч хоть куда, и я могу бегать сквозь вражеский строй не хуже самого маркиза Короны. Я и побежал — в трактир,
— Ды… к-куда же вы лезете, твари слепые!
Опоздал я… Или, все-таки, есть смысл и возможность кого-то спасти? Я слегка подпрыгнул разумом над полыхающей деревней — все мертво: люди, утки, гхоры, горули… И такое меня зло взяло, чисто человеческое! На Морево, на безглазых, на судьбу… даже, пожалуй, на себя… Ведь я с этими людьми жил бок о бок, шутил, разговаривал, обсуждал… А они мертвы. Дальние заграды — может, там кто остался? Я подпрыгнул повыше — нет, ни одного. Видишь, сударь Карои Лесай, ты разделил судьбу деревни, как того и хотел… А там, откуда эта гадость привалила? Я вынул секиру, чтобы слегка ускорить работу по превращению воюющих безглазых в отвоевавшие, сам же пролетел разумом на восток… дальше, и еще дальше… Все мертво! Там, где шла волна безглазых, впереди, сзади, по сторонам — не оставалось даже червей и личинок… Впрочем, растения вроде бы как нетронуты… Но растения и не вполне живые. Надо будет подумать на досуге — по какому признаку Морево уничтожает все сущее, по этому ли, отделяющему растительное от животного? Скалы не тронуты, вода плещется… Бедная Кавотя… Кого же теперь я буду изводить своими прихотями и подстегивать служебное рвение круглыми золотыми кусочками?…
— Твари, ох, вы твари кровожадные! А ну! Подбавим проворства!
Я вышел из трактирного двора на единственную улицу и остановился, в колебаниях: куда теперь, на восток, на запад, на север, на юг?… Всюду «эти» — руби не хочу. Надо на запад лететь, раз уж здесь все стало пустым и ненужным…
— Лерра, Эязу! Как я и обещал: любовь на всю жизнь! Я всегда выполняю обещанное. Прощайте.
Пора, пора лететь на запад… Но можно сделать небольшой крюк и заглянуть в южный удел, а то все как-то некогда было… Стой, пресветлый господин Зиэль! Что значит — здесь все стало пустым? Почему на Запад? И вдруг я понял, что со мною происходит… Да, я понял… И сообразил, хотя и раньше знал… и всегда это знал… Сии сгустки, для простоты обозначенные как Морево, ищут никого иного как меня, по повелению породившего меня. Ведь кто-то или что-то когда-то породило меня? Главное — не подумать о нем вслух, иначе сразу найдет. Впрочем, а если наоборот: сесть и подумать: может, это я сам с собой сражаюсь, спорю и в прятки играю? И сам себя породил? И сам себя ищу? А пока — не могу найти, Я — Его, а Он — Меня, поскольку я весьма далеко забрался и достаточно силен, чтобы жить своим разумом, отрицая чужую волю, даже самую большую и древнюю во вселенной, даже собственную. Коли оно так — в любом случае меня ждет победа. Или, вернее: победа ждет именно меня — и там, и там. А судьба ждет не любого — всего лишь меня вот этого самого, который на деревенской дороге железками машет. Но искушение принять именно эту судьбу свою очень велико, оно сильнее даже, нежели стремление сохраниться в неизменном виде… А судьба ждет… и именно на западе, я чую ее, я всегда ее ощущал, где бы она ни была, и всегда искал ее, и всегда избегал ее… Последнее до сего дня искушение было мне совсем недавно, почти вчера, когда некое светлое зернышко упало на некую младенческую ладошку… И я чуть было не поддался на поиски… Итак: лететь — или продолжить бредовые раздумья?
— Да сколько же вас тут??? Рубить вас не перерубить! Вы же меня отвлекаете от дум моих, от сомнений моих… Прочь, слякоть!
Бороться с собой — самая тягостная битва, самая нелюбимая из войн, с непременной победой в итоге, с победой, которую подчас невозможно отличить от поражения. Я сел, где стоял, предварительно высушив лужу и подставив под задницу камень поудобнее.
— Я человек?
— Человек.
— Я имею в виду сейчас: внешним обликом и способом жить?
— Да, человек.