Жюльетта
Шрифт:
– Знаете, Корделли, вашей жестокости, несмотря на размах, чего-то недостает.
– Я вас не понимаю.
– Как только вы совершаете очередной, потрясающий своей жестокостью поступок, все равно остается впечатление, что его можно было сделать ещё более жестоким.
– Докажите, мадам.
– Это нетрудно. Позвольте мне самой организовать истязание последней вашей дочери, и я уверена, что вы увидите пытки, которые превосходят те, что подсказало вам ваше робкое воображение.
– Продолжайте, – сдержанно отозвался торговец.
– Посредством тех же самых приспособлений, которые здесь есть, – продолжала
– Прекрасная мысль, Дюран, – одобрительно заметил Корделли, – однако предупреждаю: если это помешает мне получить наслаждение, вы испытаете такую же пытку на собственной шкуре.
– Я согласна.
– Тогда за дело.
Дуэнья подвела к нам самую младшую и самую прелестную из дочерей. Несчастное создание имело безупречную фигурку, великолепные золотистые волосы, лицо юной мадонны и глаза, которым позавидовала бы сама Венера. Блудодей захотел облобызать маленький изящный зад, присовокупив к этому несколько высокопарным тоном:
– Я должен последний раз почтить его до того, как моя злодейская рука сомнет эти розы. Признайте, друзья, что этот предмет поистине бесподобен!
Но скоро, вдохновляемый мыслью о предстоящих истязаниях, Корделли перешел от панегириков к жестокостям.
Два раза извергнувшись в предмет своей страсти, он покинул поле боя, чтобы полюбоваться со стороны на то, как более внушительные орудия его подручных будут терзать невинную девочку. Была предпринята первая попытка, но, как вы догадываетесь, успеха удалось добиться только ценой полного разрушения крохотного ануса. В продолжение мучительной операции хозяин содомировал одного из палачей, а другой в это время овладел вагиной ребёнка, который теперь напоминал ягненка, попавшего в лапы двух разъяренных львов. Еще сильнее возбудившись этой картиной, распутник выбрался из зада первого палача и с ходу овладел вторым и, наконец, сочтя себя достаточно подготовленным к главному событию, дал знак начинать пытку, распорядительницей которой назначил Дюран.
И вновь мне не хватает слов описать страдания бедного ребёнка, когда итальянец взял в руки связку терний и довольно быстро снял верхнюю нежную кожу. Но это было ещё не все: порка продолжалась, скоро обнаружилось розовое мясо, тело жертвы непрестанно сотрясалось как в лихорадке, сквозь стиснутые зубы выступала пена, и раздавался сплошной вопль. Корделли заметил, что я, не отрывая глаз от прекрасного зрелища, ласкаю сама себя, оттолкнул мою руку и начал массировать мне клитор, но в следующую минуту снова увлекся истязаниями и поручил обязанности мастурбатора моей подруге. Я с готовностью откликнулась на ее ласки, и мы испытали три или четыре извержения во время экзекуции, которая продолжалась довольно долго и кончилась тем, что оказался снят весь кожный покров девочки без особого вреда для ее жизненно важных органов. Но ее положение немного осложнилось, когда в нервы начали впиваться раскаленные булавки. Крики жертвы стали громче и на целую октаву выше, и внешний вид ее сделался ещё более возбуждающим. Корделли в голову
Вслед за тем убийца встал с самым невозмутимым видом и молча оделся; палачи последовали его примеру и вслед за своим господином и обеими дуэньями удалились и соседнюю комнату.
– Куда он ушел? – спросила я Дюран, ибо из живых в зале остались мы одни.
Она неопределенно пожала плечами.
– А что если он замышляет какую-нибудь пакость? Может быть, настанет наш черед?
– Значит мы получим то, чего заслуживаем.
– Я ничего не понимаю, Дюран. Как тебя угораздило прийти в этот дом, если ты почти незнакома с хозяином?
– Он очень богат. Меня соблазнило его золото, оно до сих пор не дает мне покоя. Я уверена, что эта скотина прячет свои богатства где– то здесь. Если бы только нам удалось убрать его с дороги и ограбить... У меня с собой есть порошок мгновенного действия. Все можно было бы сделать за один миг.
– Такой поступок, дорогая, расходится с нашими правилами: всегда и везде уважать порок и истреблять только добродетель. Убив этого человека, мы лишим мир великого преступника и, возможно, сохраним жизнь тысячам людей; разве можем мы пойти на это?
– Я совершенно согласна с тобой, Жюльетта. В этот момент вернулся Корделли в сопровождении своей свиты.
– А мы подумали, где вы пропадаете, добрый наш хозяин. Не иначе, как творили какие-нибудь злые дела в одиночестве.
– Вы ошибаетесь, – ответил итальянец и широко распахнул двери комнаты, из которой только что вышел. Это была молельня, оснащенная всеми непременными атрибутами религиозного культа. – Такой закоренелый злодей, как я, постоянно осаждаемый ужасными искушениями, должен хотя бы изредка творить добро, чтобы успокоить гнев божий.
– Вы правы, сударь, – заметила я, – позвольте и нам последовать вашему заразительному примеру. Пойдем, Дюран, попросим у Господа прощения за преступления, на которые вдохновил нас наш хозяин.
Мы вошли в молельню и закрыли за собой дверь.
– Черт меня побери, – сказала я подруге, которую привела туда только для того, чтобы спокойно обсудить наши складывавшиеся неважно дела. – Черт меня побери, если я не изменила своего мнения и если этот фанатик не заслуживает смерти. Ты же видишь, что его мучают угрызения совести, и с такой слабой душой этот содомит скоро превратится в добропорядочного человека; кто знает, может быть, мы были свидетелями -его последних деяний на поприще злодейства? Поэтому я предлагаю как можно скорее покончить с ним.
– Мы легко можем расправиться со всей его оравой. Однако надо оставить одну из старух, чтобы она вывела нас отсюда; поверь мне, Жюльетта, сокровища этого богача находятся где-то здесь, в замке, и мы должны найти их во чтобы то ни стало.
– Сегодня вечером за ним приедут слуги.
– И мы угостим их вином, – подхватила Дюран.
– Вот теперь и мы получили благословление, – объявила Дюран хозяину, когда мы вернулись. – Кстати, сударь, велите принести чего-нибудь выпить: мы умираем от жажды.