Жюльетта
Шрифт:
– Мадам, – обратилась я к настоятельнице, – значит, вот как вы держите свое слово? Лоретта пропала, исчезла. Кто же заменит её? – Потом раздраженно добавила: – Значит, мне не придется насладиться удовольствием, которое вы мне обещали…
– Жюльетта, – прервала меня Дельбена, и тон её был холоден, а взгляд суров, – самое главное в дружбе – это доверие, дорогая моя; ты желаешь быть с нами, а для этого требуется больше самообладания и меньше подозрительности. Теперь подумай сама: мыслимо ли, чтобы я обещала тебе удовольствие, не имея возможности дать тебе вкусить его? Неужели ты считаешь меня недостаточно умной или не веришь, что моё положение в этом доме достаточно высокое? Ведь
Дельбена зажгла маленькую лампу и пошла впереди. Вольмар, Флавия и я шли следом. Мы вошли в часовню, и тут к своему немалому удивлению я увидела, что настоятельница нагнулась, неожиданно приподнялся надгробный камень, открылся проход, и Дельбена спустилась в святилище смерти. Мои уже прошедшие инициацию подруги молча следовали за ней; мне стало немного не по себе, и Вольмар приободрила меня. Когда мы спустились, Дельбена закрыла тяжелую плиту над нашими головами. Теперь мы находились в сводчатом подземелье, которое служило усыпальницей всем женщинам, умершим в монастыре. Мы двинулись дальше; отодвинулся в сторону ещё один камень, ещё пятнадцать или шестнадцать ступеней вниз, и мы оказались в комнате с низким потолком, украшенной с большим вкусом и проветриваемой воздухом, который поступал из сада наверху через вертикальный ствол. Ах, друзья мои! Кого бы, вы думали, я увидела там?.. Лоретту, убранную и наряженную наподобие весталок, которых в старину приносили в жертву на алтарях Бахуса; ещё я увидела аббата Дюкроза, первого викария Парижского архиепископа, мужчину лет тридцати, очень приятной наружности, в чьи функции входил надзор за Пантемоном. Третьим был отец Телем, темноволосый красавец монах из братства Реколле, тридцати трёх лет, исповедник новеньких монахинь и пансионерок.
– Она боится, – кивнула в мою сторону Дельбена, подходя к мужчинам и представляя меня. – Послушай, юная девственница, – при этом она коснулась поцелуем моих губ, – мы собираемся здесь единственно для того, чтобы сношаться в свое удовольствие и совершать мыслимые и немыслимые злодейства и прочие жестокости. А забрались мы в это царство мёртвых затем, чтобы как можно дальше быть от живых. Таким растленным и порочным распутницам и распутникам, как мы, хочется спрятаться ещё глубже в чрево земли и не иметь ничего общего с людьми и их нелепыми законами.
Я вся была во власти похоти, и эти откровенные замечания, признаться, совсем не тронули меня.
– О, небо! – воскликнула я с изумлением. – И чем же мы будем заниматься в этих подземельях?
– Преступлениями, – спокойно ответила Дельбена. – Мы предадимся преступлениям на твоих глазах, мы заставим тебя делать то же, что будем делать мы. Уж не передумала ли ты ненароком? Или я в тебе ошиблась? А я, между прочим, уже предупредила наших друзей, что на тебя можно положиться.
– И вы ещё сомневаетесь, – с упреком, решительно заявила я. – Клянусь, что бы здесь ни происходило, во мне не будет ни капельки страха.
После чего Дельбена приказала Вольмар раздеть меня.
– У неё красивейший в мире зад, – восхищенно заметил викарий, увидев меня обнажённой.
Тут же на мои ягодицы обрушились поцелуи, похлопывания и пощипывания, затем, поглаживая одной рукой моё едва оперившееся влагалище, божий человек достал свой член и начал тереться им в ложбинке между моими задними полушариями; вначале он лишь слегка касался сжавшейся от испуга маленькой норки, потом проник внутрь, как мне показалось, без видимого усилия, и в следующий миг горячий орган
Извержение наступило одновременно у обоих. Почти сразу я ответила тем же.
– Жюльетта, – сказала наставница, когда двойное совокупление окончилось к удовольствию всех троих, – мы доставили тебе два самых острых наслаждения, какие может испытать женщина, теперь ты должна сказать нам со всей откровенностью, какое из них было приятнее.
– По правде говоря, мадам, – ответила я, – каждое доставило мне величайшую радость, и я даже не могу сказать, какое было больше. Меня до сих пор пробирает такая сладостная дрожь, что мне трудно определить, от чего она происходит,
– Тогда надо повторить все сначала, – предложил обрадованный Телем. – Мы с аббатом поменяемся местами, и после этого милая наша Жюльетта окажет нам любезность ответить на наши вопросы,
– Охотно, – подхватила я. – Совершенно согласна с вами, что только повторение поможет мне разобраться в своих ощущениях
– Прелесть, не правда ли? – удивленно заметила настоятельница. – Для первого раза было более, чем достаточно, и вот мы видим перед собой самую очаровательную сучку, какие только у нас были. Однако сделаем так, чтобы наслаждение испытала не только Жюльетта, но чтобы и мы приняли участие в этом празднике.
Телем, который только что развлекался с моей куночкой, пристроился сзади; его член был несколько толще, чем у его собрата, но, хотя я была новичком в таких делах, Природа столь удачно вылепила меня, что я приняла его целиком с удивившей меня легкостью. Мой клитор упирался прямо в губы настоятельницы, и неутомимая искусница, блаженно распростершись прямо на твердом каменном полу, обсасывала его усердно, как младенец сосет материнскую грудь; её немного раздвинутые бедра сжимали голову Лоретты, и, рыча и мурлыкая от удовольствия, великая блудница неистово работала руками, помогая мастурбировать, с одной стороны, Вольмар, с другой – Флавии. А над Лореттой стоял на коленях Дюкроз и терся своим органом о её ягодицы, однако внутрь не проникал – это был вопрос чести, и право лишить девочку девственности принадлежало только мне.
Всему этому разгулу предшествовал недолгий момент затишья, затаившегося перед бурей покоя, как будто участники спектакля желали в спокойном созерцании и в полной мере вкусить предощущение сладострастной похоти, как будто боялись неосторожным словом спугнуть это чувство. От меня требовалось сконцентрировать все внимание и мысленно разложить процесс наслаждения на атомы, ибо после я должна подробно рассказать о своих впечатлениях. Я погрузилась в неописуемый экстаз: почти невозможное на свете удовольствие, которое производили во мне глубокие и размеренные толчки монашеского члена, сладостная агония, в которую, как в водоворот, увлекал меня язык настоятельницы, обкалывающий тысячью иголок мой хоботок, роскошно-похотливые сцены, будоражившие мой мозг, – весь этот праздник сладострастия доводил все моё существо до исступления, до бреда, и в этом бреду я хотела остаться навсегда.
Первым обрел дар речи Телем, но его заикающийся, его непослушный язык гораздо лучше передавал его чувства, нежели его мысли. Мы ничего не смогли разобрать в этом бормотании, кроме невнятных богохульств, хотя, по-моему, он прилагал все усилия, чтобы сказать, в какое состояние привели его жаркие и судорожные объятия моего ануса.
Наконец, придя в себя, он поведал нам, что готов хоть сейчас ещё раз излить свои чувства в прекраснейшую из всех задниц.
– Не знаю, что было приятнее для Жюльетты: принимать мою плоть в свои потроха или в вагину, но со своей стороны я могу поклясться, что содомия для меня была в тысячу раз приятнее.