Жюльетта

де Вильморен Луиза

— Но я же вам уже сказал, что я уезжаю на рассвете. Мой дом закрыт, там нет ни души, ни души, все разъехались до 1 октября.

— О! Все это не имеет значения, поскольку речь идет только об одной ночи. Мне ничего не нужно. Разве что я попросила бы вас одолжить мне расческу и мыло, вот и все.

Он задумался:

— В конце концов, вы правы. Это, безусловно, самое простое решение.

И они отправились в путь.

Не прошло и часа с тех пор, как они покинули вокзал, с тех пор, как пожилая дама, с которой Жюльетта столкнулась на ступеньках вагона, когда спрыгивала на платформу, заняла напротив г-жи Валандор освободившееся место. Эта пожилая дама с живым взглядом, с простой и энергичной манерой вести себя, с какой-то печатью

добродушия и шаловливости в движениях и вообще во всей личности вошла в купе, неся в руке легкий чемодан из полотняной ткани. Она бросила восхищенный взгляд на иллюстрированные журналы, разбросанные по кушетке, ни минуты не колеблясь, выбрала один из них и безмятежно, в грохочущей тишине идущего поезда, сидя напротив спящей г-жи Валандор, погрузилась в чтение, в то время как практически незнакомые друг с другом Жюльетта и Ландрекур ехали по шоссе в направлении дома, который назывался «Под ивами». Они молчали, и Жюльетта размышляла о том, какой вопрос можно было бы задать, чтобы и не показаться нескромной, и узнать поближе человека, с которым свел ее случай.

— Вы женаты? — спросила она.

— Нет, обручен, а вы?

— А я вдова, — ответила Жюльетта.

— Вдова? — переспросил он, тихо засмеявшись.

— Вы смеетесь, вы находите, что это очень забавно?

— Извините меня, это нервы. — И чтобы извинение его прозвучало более убедительно, а также чтобы проявить интерес к ней, он еще спросил: — А давно вы стали вдовой?

Жюльетта стала загибать пальцы:

— Семь или восемь месяцев, но это все равно было неминуемо. Какая великая ошибка — выходить замуж, и зачем вообще это делать, когда ты просто изначально чувствуешь себя вдовой.

— Изначально чувствовать себя вдовой? Какая странная мысль. Вот почему вы грустите, а я было подумал, что вам весело.

— Да, я грустна, но я не жалуюсь на это: быть грустной — это более спокойно, а быть вдовой — менее одиноко.

— Ах, мадам! — воскликнул Ландрекур. — Юность, заставляющая вас говорить глупости, служит вам одновременно и извинением.

Минутой позже они свернули с шоссе и углубились в обсаженную кедрами аллею.

— Какие прекрасные деревья, они такие черные, — заметила Жюльетта.

— Это ливанские кедры, а там, в конце аллеи, вон видите, стоит мой дом. Мы прибыли. — И, по мере того как он говорил, дом, внезапно освещенный светом фар, возникал из темноты в глубине земляного двора, окаймленного посаженными полукругом ивами. Больше Жюльетта ничего не смогла различить. Она вышла из машины и последовала за Ландрекуром, который уже открыл дверь и зажег свет в прихожей. Он провел ее в гостиную, попросил сесть и извинился, что оставляет ее одну.

Никогда раньше Жюльетте не приходилось видеть комнат, похожих на эту гостиную. Здесь было много мебели, и лампы отбрасывали слабый свет на столы. На одних, покрытых коврами и стоящих около канапе, лежали толстые книги и альбомы, другие, без ковров, были заставлены различными предметами, часто теснящимися на подносах. Большое количество картин, как пейзажей, так и портретов, почти полностью скрывало серые деревянные панели стен, а над камином, очень простым, до самого потолка доходило овальное зеркало, отражавшее находящееся на другом конце комнаты канапе и стоящие по обеим его сторонам высокие этажерки с бюстами. Полосатые шторы из синего репса и зеленого велюра скрывали три окна, ниспадая на ковер, на белом фоне которого можно было различить рисунок из трилистников, камешков и черных инициалов. Гобеленовая ткань такого же рисунка, но с желтым фоном, покрывала одни предметы мебельного гарнитура, в то время как другие были затянуты той же материей, что пошла на шторы. На пианино стояла бронзовая скульптура в виде двух рук, держащих открытую книгу. На ней были выгравированы две фразы, по одной на каждой странице: «Я не нуждаюсь в истине, я доверяю» и «Нужно смеяться, чтобы меня утешить».

Нет, Жюльетта никогда не видела ничего

такого, что можно было бы сравнить с этой гостиной, в которой сумерки не казались грустными и в которой к важности и степенности, исходящей от старинных предметов, не примешивалось никакой меланхолии. Видно было, что вся совокупность находящихся здесь вещей и их сочетание не были заранее продуманными, что только ощущаемая хозяевами необходимость в их присутствии, ослепление, рожденное привычкой, или желание ничего не менять в обстановке, связанной с определенным прошлым, объединяли и сохраняли их здесь. В этом ансамбле, в этом наборе вещей чувствовалось нечто артистическое, нечто истинное, глубокое и изысканное, что позволяло посетителю ощутить дыхание влюбленной пары и печать ее присутствия.

Когда Ландрекур вернулся, неся печенье, бутылку малаги и расписание поездов, он увидел Жюльетту разгуливающей по гостиной. Она помогла ему разместить все, что он принес на табурете около камина, и, придвинув кресла, они сели напротив друг друга. У Жюльетты подрагивали плечи.

— Я немного замерзла, — сказала она.

— Все в доме закрыто, — ответил Ландрекур и протянул ей бокал и печенье, которое она принялась есть, макая в вино.

Попивая вино, они изучали расписание поездов.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, вот, вот, вот, — то и дело восклицал Ландрекур, листая страницы. Затем на листке, вырванном из своего блокнота, он записал: 10 час. 12 мин. И приписал еще номер телефона своего гаража. Он вынул из кармана ключ и вместе с листком вручил его Жюльетте. — Вот, это ключ от кухни, вы отдадите его шоферу, который за вами приедет. Когда я вернусь, он мне его вернет. Это мой друг. Завтра утром вы закажете от моего имени машину на девять часов. Жаль, что я это не могу сделать сейчас, но телефон здесь, в сельской местности, ночью не работает. Увы! Вы даже не сможете до завтра успокоить своих родных.

— Но меня никто не ждет.

— Никто? — У Ландрекура удивленно поднялись брови.

— Никто, — повторила Жюльетта. — В котором часу вы уезжаете?

— В шесть часов. Мне придется часто и надолго останавливаться по дороге, а в первом часу меня уже ждут в Бордо. Поэтому, если вы не возражаете, я покажу вам кабинет, в котором находится телефон, провожу вас в вашу комнату и пожелаю вам спокойной ночи.

Жюльетта поднялась и нехотя последовала за Ландрекуром. Проходя через гостиную, она поворачивала голову то налево, то направо и несколько раз останавливалась, чтобы обернуться, как обычно делают, когда с каким-то местом прощаются навсегда. У двери из ее груди вырвался такой глубокий вздох, что Ландрекур спросил, не устала ли она. Он погасил свет. Не зная, что ответить, она сочла, что проще еще раз глубоко вздохнуть.

Все комнаты первого этажа выходили в широкий коридор, начинавшийся лестницей и кончавшийся окном, занавешенным белой шторой. Ландрекур открыл одну из дверей в конце коридора.

— Вот ваша комната, — обратился он к Жюльетте. — Моя комната всегда готова к моему приезду, а здесь, я боюсь, постель не приготовлена. — Затем добавил: — Если вас не затруднит, помогите мне, белье находится вот здесь.

Они нашли простыни и постелили постель. Чуть позже Ландрекур принес Жюльетте пижаму, халат и несколько банковских билетов, которые положил на письменный стол.

— Деньги, — воскликнула она, — как это меня расстраивает.

— Ну что вы? Они вам понадобятся, чтобы продолжить путешествие.

Извинившись, он также предложил ей воспользоваться его ванной комнатой.

— В доме есть только колонки, которые топятся дровами. Моя колонка приготовлена. Мне стоит только поднести спичку, и через несколько минут, если у вас есть такое желание, вы можете принять ванну.

Он издалека показал ей на дверь ванной, поклонился и поцеловал ей руку. Жюльетта чувствовала себя тем более смущенной, что за обходительностью Ландрекура, как ей казалось, угадывались какая-то холодность и нетерпение. Она пробормотала: