Журналюга
Шрифт:
Ну козлы!
Но сначала нужно было выбраться из ментовки.
— Капитан, я сделаю все, что вы скажете, — миролюбиво предложил Стас. — Выложу все из карманов, позволю себя обыскать. Но сначала разрешите мне позвонить.
«„Не положено“, — услышал я на свою просьбу стандартный милицейский ответ», — отпечаталась в сознании Стаса фраза из будущего репортажа. «Равнодушный, — тут же поправил он. — Равнодушный, как. Как что? Как поворот ключа в ржавом замке».
— Звоните, — неожиданно легко разрешил маленький капитан.
— Сейчас телефон освободится, и звоните. Только недолго.
— У меня мобильный.
— Тем
Стас задумался: кому звонить? Генералу Морозову? Не тот случай, слишком высокий уровень. И не хотелось подставлять помощника генерала, который сделал Стасу спецталон по дружбе.
Кому-нибудь из депутатов Госдумы? Министру по национальной политике? И что? Начнут трезвонить большому начальству. Вытащат, конечно. Но потом останется: то ли он шубу украл, то ли у него шубу украли. Не годится.
Попову? Это лучше. Но вряд ли он примчится выручать своего спецкора из каталажки. Ни черта не примчится, жопу от кресла поленится оторвать. Да еще с похмелюги. Тоже начнет звонить. Его пошлют. Или нагородят с три короба, да с перепугу подбросят в машину наркотиков, с ментов станется.
Не вариант.
Кому?
Стас понял: Тюрину — вот кому.
Тюрин всем всегда помогал. Как бы компенсируя неполное соответствие очень ценимой им, но не вполне посильной для него должности корреспондента «Российского курьера», он консультировал авторов по части следствия, судопроизводства и тонкостей уголовного и уголовно-процессуального законодательства. Когда у кого-нибудь из сотрудников редакции или нештатников «Курьера» забирали права, чаще всего за езду в не совсем трезвом виде, бежали к Петровичу, как называли его все в редакции. Тюрин матерился, права выручал, но отдавал через месяц или два, чтобы прочувствовали. Если же у кого-нибудь угоняли машину, он ставил на уши всю Петровку, и машину иногда находили.
Да, Тюрину.
Редакционный телефон Тюрина не отвечал. Мобильный ответил.
— Петрович, это Шинкарев, — проговорил Стас. — Извините, что беспокою…
— Ты, Стас? — почему-то оживился Тюрин. — Я о тебе думал. Ты в редакции? Перезвоню через полчаса, я из машины.
— Нет-нет, Петрович! — поспешно возразил Стас. — Я не в редакции, я в милиции.
— Что ты там делаешь? — удивился Тюрин.
— Сижу!
— За что?
— Не телефонный разговор.
— Понял. Сильно поддатый?
— Кто?
— Ты, кто! Про себя я и сам знаю.
— В клочья! — разозлился Стас. — Вы же знаете, что я не пью!
— Какая милиция?
— Российская!
— Не дергайся! Номер отделения, адрес?
— На Ленинском проспекте, возле Нескучного сада.
— Знаю. Кто дежурит?
— Какой-то подполковник.
— Фамилия?
— Подполковник Федирко, — подсказал капитан.
— Понял. А теперь слушай. Сиди и не возникай, — приказал Тюрин. — И ничего не подписывай. Ясно? Я сейчас в Шереметьево. Отвезу Володю Лозовского и сразу приеду.
— Куда он летит? — зачем-то спросил Стас.
— В Тюмень. Буду часа через полтора. Передай трубку дежурному.
— Слушаю! — раздраженно бросил подполковник и тут же заулыбался. — Да не может быть!.. И тебя тоже, Паша, с прошедшими…
Прикрыв трубку ладонью, он сделал маленькому капитану как бы удаляющий знак.
— Пройдемте, — вежливо предложил капитан и провел Стаса в комнату с железной дверью, решеткой на окне и привинченными к полу столом и двумя металлическими стульями. Вышел, потом вернулся и положил на стол стопку бумаги.
— Напишите заявление на имя начальника Московского уголовного розыска. В нем изложите следующее. Когда, где,
— Не буду я ничего писать!
— Ваше право, — равнодушно сказал капитан.
Дверь за ним закрылась, лязгнул замок.
Лязгнул как?
«Как винтовочный затвор конвоя».
«Я остался один в комнате для допросов, все в которой было призвано приучить попавшего сюда человека к мысли, что он уже не личность и даже не гражданин, а безликая песчинка, попавшая в жернова российской правоохранительной системы, — написалась в сознании Стаса фраза из репортажа. — Как мало, оказывается, для этого нужно! Отобрать документы, галстук, ремень и шнурки. Всего-то!» «Впрочем, галстук, ремень и шнурки мне оставили, — исправил он фактическую неточность. — Сказалось в этом уважение милиции к журналистам? Нет. Сказался страх. Потому что журналисты сегодня — единственная защита россиян от милицейского произвола!»
Прошло полтора часа. Тюрин не появился. Прошло два часа. Тюрина не было. В комнату никто не входил, из-за железной двери доносились слабые отголоски жизни: шаги, лающие мужские голоса, топот многих ног, ругань — словно бы кого-то тащили по коридору. Лишь однажды дверь открылась, маленький капитан молча показал на Стаса другому милицейскому капитану, как бы передавая по смене закрепленное за ним имущество. И снова потянулось время.
Стас то сидел на неудобном, слишком узком для его грузного тела стуле, то бродил от стены к стене, засунув руки в карманы брюк, то стоял у окна с решеткой, хмуро разглядывая сквозь пыльное стекло безлюдные задворки в грязных сугробах.
«В таком положении, в каком оказался я, время останавливается, — сочинялся в его уме текст будущего репортажа. — И что примечательно?
Человеку не предъявлено никаких обвинений, а он уже чувствует необходимость оправдываться.
Поневоле позавидуешь преступнику, который знает, за что его взяли. А о чем думать законопослушному гражданину?»
А в самом деле — о чем?
«Вот о чем — о том, где он мог преступить или преступил закон. Какой простор для воображения! А есть ли в России человек, который хотя бы раз не преступил закон? Кто этот человек? Предприниматель? Чиновник? Торговец? Учитель? Врач? Судья? Милиционер? Даже президент России. Да, даже президент! Посади его под замок — на сколько лет строгого режима он припомнит своих деяний?»
«Нет, про президента не стоит, — поправился Стас. — Попов не пропустит. Лучше так: даже простой работяга. Покажите мне работягу, который ни разу ничего не украл с родного завода!»
Да, так лучше.
«Странно, но водворение человека в одиночную камеру не изолирует его от внешнего мира, а напротив — разрушает преграду, отделяющую его от других людей, заставляет почувствовать, что он — один из. Да, всего лишь один из. И с ним может случиться то же, о чем он читает в газетах, видит по телевизору, но не соотносит с собой: он может стать жертвой царящего в обществе произвола. Произвола милиции. Произвола чиновников. Произвола преступников, которые при попустительстве наших доблестных генералов, занятых строительством собственных дач, при попустительстве неизвестно чем занятых спецслужб, при попустительстве насквозь коррумпированной милиции уже захватывают концертные залы в центре Москвы и пытаются диктовать свою волю президенту России!»