Жульё

Черняк Виктор

– Дай я, - предложил Пачкун, успев ужаснуться. Начмаг на "вы" с Фердуевой, "ты" вырвалось непроизвольно, и только глупец мог надеяться, что Фердуева не обратит внимания на недозволенный перепад обходительности.

Фердуева облила дона Агильяра презрением и шваркнула бутылью о косяк в третий раз. Тут случилось непредвиденное - скорость запуска, длина веревки, ее пластические свойства, плотность воздуха, прогретого дыханием членов приемной комиссии, профиль косяка - все совпало таким образом, что бутылку повело в сторону... наполненную шипучим зеленую стекляшку отшвырнуло

против всяких правил и больно ударило близко стоящего дона Агильяра в подбородок зубодробительным тычком.

Происшедшее смахивало на месть, не заставившую себя ждать. Ничего такого Фердуева не замышляла заранее, но... Наташка Дрын бросилась к любимому, ощупывая скулы, норовя запустить руку в рот Пачкуну, чтоб пригоршней выгрести отслужившие зубы. Дон Агильяр поморщился, указательным пальцем провел вдоль десны, успокоился, даже хмыкнул не то, чтоб довольно - кто ж возрадуется, если бутылкой шампанского да по мордасам?!
– но примирительно.

Не зря затеяла обмывание двери, не зря! Незабываемое впечатление! Хозяйка не скрывала довольства происшедшим. Не каждый день, не каждому дано узреть, как могущественному начальнику "двадцатки", прикрытому доброхотами с головы до пяток врезают по зубам бутылкой шампанского, запускают с силой молодых рук женщины в соку ноль-семьдесят пять и... вроде обвинить не в чем. Случай! Все видели. Даже, если б зубы сыпанули пассажирами из автобуса на конечной остановке, то не придерешься. Случай! Наташка Дрын оглаживала Пачкуна: счастливая, не хватило ума прикинуть, что не след ей становиться очевидицей печального соприкосновения бутылки и нижней части лица дона Агильяра. Наташка - простая душа, искренне радовалась целости пачкуновских зубов, хихикала, крутилась вокруг начмага, норовила затащить всех поскорее в кухню, чтоб выпить и закусить за обильным рыночно-дефицитным столом.

– Извините, Пал Фомич, - Фердуева приблизилась, лицо гладкое, персиково-нежное, прикоснулась к понесшей ущерб части лица сухими губами, и Пачкун ощутил, как длиннющие ресницы хозяйки квартиры щекотнули щеку. Это не Наташка, беззатейная, безотказная, это другой сорт, захватывающий, даже на деньги не клюющий. Таким не разберешь, чего подавай. Пачкун пробормотал слова прощения, и взоры всех скрестились на болтающейся на веревке бутылке.

Мастер-дверщик шагнул вперед, подцепил бутылку за донце:

– Попробую?
– вежливо осведомился виновник торжеств.

Фердуева тепло глянула на утешителя недавней ночи, величаво разрешила:

– Валяйте!

Мастер глянул на косяк, на бутылку, снова на косяк и сообщил, по мнению Фердуевой, вовсе незначительное ускорение предмету забот: встреча косяка и бутылки на сей раз оказалась последней, горлышко отломилось, белопенная струя брызнула на дверь, на стены, окропила ботинки Пачкуна. Начмаг пришел в себя:

– Сегодня все невзгоды на меня! То вздорные покупатели, то травма, то... вот...

Все увидели обычного Пачкуна, уверенного, непотопляемого, добившегося немалого. Достигшего предела мечтаний - финансовой независимости, ненужности считать каждую копейку.

Фердуева сверкнула цыганскими очами. Подруга-охранница тут же слетала на кухню за веником и совком, замела осколки, протерла тряпкой дверь,

даже послюнявила, проверяя не липнет ли?

– А говорила, липнет, - хозяйка ущипнула Наташку Дрын за щеку двумя пальцами.
– Мало чего в жизни смыслишь!
– взор Фердуевой затуманился, неопытная завсекцией припомнила вмиг о годах в колонии, где Фердуева провела восковой мягкости годы юности, впитав в себя страшное, и навечно.

За столом воцарился Пачкун: балагурил, толкал тосты, подсыпал снедь подруге Фердуевой, тощей, но искушенной, как видно, в утехах, греющей ляжку Пачкуна крепким, обтянутым темным чулком ажурного рисунка бедром.

Наташка Дрын атаку соперницы не проглядела и, раскрасневшись от водки, сообщила:

– У меня отоваривается один дипломат, в Париже, значица, представлял державу, уверяет, что черные чулки в ажуре там только проститутки пользуют.

– Ну уж?
– хохотнул Пачкун.
– Естественное желание женщины... нравиться.

Фердуева сжевала листик салата:

– Привыкли ярлыки лепить. Тот жулик, та проститутка, от зависти все! Ты покрутись круглосуточно, покумекай, где деньгой разжиться. Вон Акулетта - наша всеобщая подруга - Мишке Шурфу выдала... мы, мол, Миша, нашего горячего цеха то есть работницы, первые создали совместные предприятия, компактные - только ты и фирмач, мы проложили путь кораблям индустрии. Как сплела? Шляпу снимешь.

– Выходит, на кровати прыгать - совместное предприятие?
– Наташка Дрын задохнулась в хохоте.

– Ты как думала?
– Фердуева назидательно подняла палец. Предприятие! Валюту стране приносит.

– Опять же, ослабляет империалистического противника, - ввернула подруга Фердуевой, тиская бедром Пачкуна, - любовь мужиков потрошит дочиста, при пустых семенниках уже не боец.

Пачкун захрустел корнишоном:

– Простбта - второе сердце мужчины. Пока хош не покидает - живет, как только баб замечать перестает - провал!
– И уведомляя присутствующих, что ему до пропадания далеко, игриво приобнял тощую и неожиданно жаркую соседку.

Наташку обдало новой волной ненависти. Гад! Молодость ее на замок замкнул, ни погулять, ни под венец, только к властелину магазинному по вызову, хоть среди бела дня, хоть среди темной ночи, в стужу и хлад, в дождь и жарищу, по первому повелению в любой конец города, а то и за городскую черту. Гад! А в больницу ездила, как на работу: жена с цветами, Наташка с бульонами в термосах, с диковинными плодами и соками, с финскими бумажными простынями - поди достань!
– чтоб прокладывать кровоточащие раны, с одноразовыми иглами, чтоб гепатитом не нафаршировали или другой прилипчивой гадостью. Что говорить!

Белое вино, как величали водку грузчики, прогрело Наташку Дрын, одарило смелостью, даже будто приподняло над стулом. Наташка рванула блузку в стороны на манер морячка-анархиста, раскрывая белую тяжелую грудь, толкнула локтем увлекшегося соседкой Пачкуна:

– Может, мне уделите внимание? Я вот тоже еще нравлюсь многим... вот Мишка Шурф прикалывался... Ремиз тоже слюни роняет до колен, что ж выходит?..
– Спазм перехватил дыхание завсекцией, никто не узнал, что ж выходит? Из глаз оскорбленной брызнули слезы, голова рухнула в салат.