Жнец
Шрифт:
Наверное, мне следовало бы наорать на него. Или еще что-нибудь. Но он так разозлился. Я никогда не видела его таким. Он возится со своим поясом, стягивая трусы так, что его член буквально выпрыгивает на свободу. Он покачивается перед моим лицом, прежде чем тот толкает его в направлении моего рта, ударяя им по моим губам.
У нас с Ронаном всегда был хреновый подход к вещам. В первый раз, когда он трахнул меня, это было рядом с телом моего мертвого парня. Первый минет — в подвале, который он использует для того, чтобы убивать людей. Он далеко не милый. Но если бы мне захотелось сахара или розовых соплей,
Я протягиваю руку и хватаю его за бедра, чтобы иметь опору, пока бесстыдно беру его член в рот. Сегодня на его лице нет никакой неуверенности. Сейчас нет ничего, кроме собственничества и гнева. Но каждый раз, когда я втягиваю его в свой рот, он стонет.
Его руки грубо запутались в моих волосах. Он поворачивает мою голову, как ему удобно, чтобы удовлетворить свои потребности, и использует меня как игрушку. Если бы это был кто-то другой, я бы разозлилась. Но вместо этого, я уже чертовски мокрая прямо сейчас. Я хочу, чтобы он использовал меня. Взял меня. Был настолько неуправляемым, что не смог бы ничего с собой поделать. Мне нравится, когда он такой. Грубый и грязный. Я хочу, чтобы он трахнул меня. Я хочу, чтобы он отымел и взял так, как он хочет. Секс с Ронаном намного горячее, потому что в нем задействованы все чувства. Эмоции. Я забочусь об этом человеке. И я хочу удовлетворить его, прямо здесь, в этом грязном коридоре.
Я стону рядом с ним, и это только еще больше возбуждает его.
— Тебе хорошо? — спрашивает он.
Я бормочу что-то утвердительное вокруг его члена, а он лишь поглубже впечатывает его в мой рот, заставляя меня задыхаться.
— А вот так тебе нравится? — Его ноздри раздуваются, а пальцы впиваются мне в лицо. — Грязно, как раньше делал Донни?
Я моргаю, глядя на него в ужасе и замешательстве, и резко отворачиваюсь, вытирая рот.
— Что ты только что сказал?
— Ты меня слышала, — огрызается он. — Это именно то, что тебе нравится? Ты хочешь, чтобы я обращался с тобой как с грязной шлюхой?
Я отталкиваю его, когда встаю, и он отступает на шаг назад. Я не успеваю сделать и двух шагов, как он снова притягивает меня к себе, зажимая между собой и стеной. Ронан никогда не был нежен со мной, но сейчас он был просто отвратителен.
— Никогда больше не смей так со мной разговаривать! — кричу я ему. — Ты гребаный мудак…
— Я могу делать с тобой все, что захочу, Саша, — объявляет он. — Ты — моя.
После этого заявления он пытается поцеловать меня. Я кусаю его, у него идет кровь, но это не останавливает его. Он хрипит и пожирает меня, как будто имеет на это полное право. А потом он отстраняется и сердито смотрит на меня. Как будто это мне нужна долбаная лоботомия.
— В чем, черт возьми, твоя проблема? — спрашиваю я его. — Ты ведешь себя как сумасшедший.
Он пригибается еще ниже и приближается ко мне, так что его глаза оказываются прямо напротив моих.
— Ты позволила ему прикоснуться к себе, — рычит он. — Ты, блядь, позволила ему прикоснуться к себе.
А вот к чему все это сводится. К чертову Доновану. Он положил свои скользкие руки на меня, и у Ронана хватило наглости обвинить меня в этом. Мои глаза горят от слез и прежде, чем я успеваю их сдержать, они льются большими солеными каплями по моим щекам.
— У меня не было выбора! —
Он снова целует меня.
На этот раз нежно. Его руки лежат на моем лице, держа меня так, словно я для него самая драгоценная вещь на свете. Как будто я только что не стояла на коленях и не отсасывала ему в грязном коридоре, пока он называл меня шлюхой. И я знаю, что это потому, что я сейчас плачу. Он заставил меня плакать. Я сказала, что больше не буду плакать из-за мужчины, но этот мужчина заставляет меня плакать. И все же, когда он успокаивает меня от причиненной им же боли, я цепляюсь за него.
Когда он отстраняется, его карие глаза скользят по моему лицу, грустные, измученные и такие красивые, что больно смотреть в них. Весь мой гнев тает, когда он смотрит на меня вот так. Это глупо, но это правда.
— И как ты только это делаешь? — спрашиваю я.
— Делаю что?
— Как ты можешь так смотреть на меня и заставлять забыть обо всем, Ронан? Ты предал меня. Ты злишься из-за того, что я сделала, чтобы защитить тебя, но ты совсем не защищал меня. Ты разболтал Лаклэну нашу тайну. И я злюсь на тебя. Я так чертовски зла на тебя.
Его лицо смягчается, а руки притягивают меня ближе, как будто я могу попытаться убежать. Даже несмотря на то, что обычно убегает именно он. Но он видит мое разочарование. Мою боль. Он бросил меня на растерзание волкам, и он должен знать, что я сыта по горло. Эта постоянная возня с ним сводит меня с ума. И все же он обезоруживает меня одним прикосновением. Едва слышным шепотом он уводит меня от края пропасти. Этот человек — агония в чистом виде для меня. Мой персональный спуск в преисподнюю. На самом деле, я уверена, что он и есть Люцифер, потому что яд, которым он меня питает, слишком сладок, чтобы сопротивляться его действию.
— Я понятия не имею, что тебе сказал Кроу, — говорит он. — Но все было совсем не так, Саша.
— Тогда как же все было? — требую я у него ответа.
— Я не хочу, чтобы ты беспокоилась об этих вещах, — мягко говорит он. — Теперь все под контролем.
Вот опять.
Вот почему я такая чокнутая. Эта его недосказанность. Ему потребовалось два года после того, что случилось, чтобы заговорить со мной, и теперь мне повезло вытянуть из него еще одну фразу. Он так осторожен, даже со мной. И это заставляет меня сомневаться во всем, что касается его, но, когда я смотрю на него, я действительно верю ему. Он считает, что защищает меня, скрывая информацию. Решая все сам. Именно так все и происходит в мафии. Мужчины занимаются бизнесом, а женщины смотрят в другую сторону.
На каком-то подсознательном уровне приятно иметь возможность вот так отключиться. Верить в то, что синдикат защитит тебя. Вот как это работает с другими подругами и женами. К сожалению, у меня это никогда не получалось. Поэтому мне трудно смотреть на Ронана прямо сейчас и просто сказать ему, что все это не имеет значения. Потому что так оно и есть. Это касается и меня. И я знаю, что у него должна была быть причина рассказать об этом Лаклэну после того, как он так долго хранил этот секрет. Чертовски веская причина, потому что это был очень рискованный шаг.