Жить
Шрифт:
— Я рядом живу. Отдохнёшь у меня? — Он улыбнулся страшной в свете огоньков окровавленной улыбкой на грязном и пегом от синяков лице. — Хоть так отплачу за спасение.
Девушка посмотрела ему в глаза и согласилась — чувствовала что не врал, да и устала, сказывалось отсутствие тренировок в последние полтора года.
Глава 8
За рекою той, да за чащею, сам Иртус стоит, возвышается.
Как он ревом взовёт — серые по углам разбегаются.
Замолчит,
а кто и с обидою.
Идти и правда далеко не пришлось — чуть дальше цепи не сворачивая, а там между развалюх десяток саженей и зайти в ветхую клеть, без сеней и пронизанную сыростью. Внутри было тесно — едва ли до пяти аршин длиной и ещё меньше в ширину. Пол, когда-то деревянный, рассыпался трухой и был покрыт толстым слоем грязи. Всей же мебели — две щербатые лавки и рассохшийся стол, на котором в деревянном светце едва теплилась лучина. Мала вспомнила землянку, в которой когда-то давно готовила припас к побегу и её сердце наполнилось тоской — там было теплей и уютней, хоть и жил кто мимо проходил.
Кроме промозглой тяжелой сырости в этом доме были ещё пять оборванцев. Дети, теперь уже и младше знакомцев, и старше, поспешили к Блажику и устроили его на лавке. Одна из них, вроде старшая девочка — её выдала попытка прикрыть волосы — выбежала и скоро вернулась с ковшом воды с истрёпанной тряпкой. Напоила избитого парня и попыталась оттереть грязь и кровь с его лица, но он отвёл её руку и кивнул на Малу. Дети переглянулись и один за другим вышли, взяв с собой даже малышей, которым, если Мала верно увидела, было не больше пяти лет.
— Устраивайся. Жаль угостить не могу.
Мала молчала, осматриваясь в неверном свете неумелой лучины и сжимая лямку кожаной сумки, а потом выпустила огоньки, от которых разошлись и свет, и сухое ровное тепло, словно от нагретых камней. Сразу стали заметней и многолетняя грязь, и расползшаяся чернота по углам, где старые брёвна промерзали каждую зиму, и затхлый запах никому не нужного, брошенного места.
— Не можешь и не надо. Не вечерять же я пришла. — Девушка села на лавку так, чтобы опереться руками о стол. — Блажик?
— Благояр. А Блажиком дети прозвали, они тогда только лепетать перестали и по людски заговорить пытались. Ну и привыкли. — Он не хотел ничего утаивать, видел, что бесполезно, да и чувствовал как заживают побои и не хотел обманывать. — А мне что, жалко несчастных, у них только я и есть, да и то чужой.
Они замолчали. Благояр наблюдал за плывущими по клети светляками, а Мала всматривалась в Благояра, не пытаясь прочитать его сердце, просто наблюдая как опухшее сине-фиолетовое искаженное болью лицо уходит, оставляя лишь худого и уставшего молодого мужчину.
— Сирота? Не городской, от земли пришел, — заметила девушка по жестам и взгляду Блажика. — Как так вышло, что тебя в этом городе без правды убить хотели? А дети за углом о спасении к земле и небу, не хлебу и печи, взывали?
— Да что тут рассказывать, — Благояр поднял ковш и глотнул воды. — Тут почти все сироты такие. Ты верно сказал город без правды.
— Так уйди.
— А дети? Жалко их, сам таким был.
Они опять замолчали. Лучина догорела и даже последний тлеющий уголёк серым дымом погас. Но волховские огни остались блуждать вокруг, упорно разгоняя тьму и сырость, но проигрывая
Примерно десять лет назад, он не помнил точно, сбился со счёта собственных лет, Благояр жил в большой семье далеко от Последней. Он был пятым ребёнком у матери и третьим из сыновей. Их дом славился достатком, добытым потом всего рода, и хорошими урожаями в последние годы. Только вот один сын-непоседа подвёл, все трудятся, о доме заботятся, порядок блюдут, только он то драку затеет, то в поля или ближний лесок убежит, а потом его за тремя ручьями три дня ищут. Зато другие дети вышли на загляденье. На десятую весну Благояра его самый старший брат женился, а две сестры замуж повыходили и уехали в новые семьи. Деды тогда же посмотрели, подумали, перемерили землю и решили одного из детей отправить в город к ремесленникам. Если получится, семье прибыток и другим детям путь новый, а нет, так землю делить уже некуда скоро будет, а детей в роду много.
Вот родители и взяли скопленного, собрали второго сына в подмастерья пристраивать, и третьего, чтобы без отцовской руки всю деревню не переполошил понапрасну, и вышли к большаку, а там уж к какому каравану пристать получилось. Их не брали и приходилось ночевать на обочине, пока не удалось прибиться к купцу сюда путь держащему. Так и решилась судьба.
В этом городе без правды родители взяли в постой камору на одном из гостевых дворов с харчами и подённой платой — купец их под своей рукой и защитой не оставил. Почти неделю мать с отцом по очереди обходили гильдии и сватали им мальчика в подмастерья, пока не сговорились с одним из мастеров и не выплатили за обучение и пристрой. А тем же вечером слегли, слабость прошлых дней подкосила крепких людей. Три дня они мучались, метались в лихорадке, но два мальчика десяти и двенадцати лет толком и как помочь не знали. На третий день к ним пришел мастер и забрал старшего по уговору, а ночь спустя родителей жар дожёг, и их не стало.
Хозяин постоялого двора тут же выгнал сироту за ворота и ни клочка, ни монетки, ничего не отдал, а тела гостей вывез и за городом в широкую могилу сбросил, обкурив для верности пуком медвежьей шерсти и перечеркнув дорогу волчьей лапой. Благояр пытался найти брата, но не смог — хворь и его подкосила и он едва успел спрятаться под городской стеной в ямке, прорытой талой водой и заросшей лопухами и крапивой. Когда же жар отпустил, то у мальчика не было сил обойти весь город, а потом, недели и недели спустя, Благояр понял, что не узнает брата, даже если его и встретит. Что не помнит дорогу домой он понял ещё раньше, когда вышел за ворота.
Мальчика спасало лишь то, что он из деревни и ворота в город никогда не закрывались. Лес, хоть и не тот же, что вокруг родной деревни, кормил его и согревал. А город… город учил, жестоко, так как он мог учить только чужих сирот. Жить на улице, прятаться по щелям и забытым углам, вдыхая запах свежего хлеба, но не зная его вкуса… единственное что осталось с ним — имя Благояр и закрытые ворота постоялого двора. В следующие годы мальчик заметил, что каждые несколько недель кто-то из постояльцев отправлялся в общую яму с бродягами, сиротами и бандитами, а дорогу снова перечёркивали волчьей лапой, чтобы загубленные не вернулись к обидчикам.