Жить можно
Шрифт:
Только одна — тонкая, как темная змейка, веселая Тамара, всегда разговаривала с Алей, сама прибегая в моечную — приносила грязные клеенки, не дожидаясь Нюры.
— Ох, Алька, — кричала она, сдирая со смеющегося рта марлевую повязку и кидая ее вместе с шапочкой в кучу грязного белья:
— И клизму два раза ей ставили, и не ела ничего она, а как поднатужилась, да как каканула! Смотри, ух, все лицо, до самых бровей в брызгах! Засранка, ой засранка! Пацанчика родила, да большого — четыре с половиной. Чего-то большие дети пошли сейчас.
Аля
Тамара ответить не смогла. Пожала плечами, улыбнулась чуть растерянно. Но потом неловко сказала:
— Так, дети же. Рождаются. Ну, не знаю, Аль, — и рассмеялась звонко:
— Не из-за денег — точно…
Денег и правда акушерки получали немного. А беспрерывные подарки от женщин, что отмаялись — тортики и бутылки шампанского — скорее вредили, чем помогали жить. Тамара из всего коллектива единственная сохраняла стройную фигуру. Все остальные акушерки были похожи, как сестры. На старшую — мощную, как портовый грузчик.
Аля как-то сделала Тамаре комплимент и та снова рассмеялась:
— Ой, Алюша, иногда надо детеныша выдернуть аккуратно, но посильнее, так у меня силы-то в руках не хватает. А Светка всех плечом раздвинет, коленом упрется в стол и рраз, готово!
Об Альке пеклась Нюра. Выгоняла ее из моечной, когда не было работы, в зеленый запущенный дворик:
— Идем-ко, нечего хлоркой дышать. Бери еду, на травке посидим.
И они усаживались на бетонной теплой плите, скрытые от окон сестринского кабинета кустами сирени. Нюра хозяйственно расстилала свежую пеленку, раскладывала припасы. Подталкивала к Альке бумажку с копчеными тюльками и обломанной горбушкой черного хлеба:
— Ешь-от, тебе есть надо много. За двоих.
— Нельзя мне соленого, — Аля доставала банку сливового болгарского компота. Ела фиолетовые сливы. Сглатывала от желания припасть к краю банки и пить-пить густой свежий компот. Не удерживалась и брала несколько золотистых, одуряюще вкусно пахнущих рыбок. Жевала долго, продлевая удовольствие. Чтоб не пить, заедала согретым хрустящим огурцом.
Нюра чавкала, вгрызалась в хлеб, роняя на круглые колени крошки. Много говорила. Алька помалкивала, слушая.
— Я водку не пью, — сказывала Нюра протяжно и смотрела поверх горбушки. Прикрывала светлые глаза и покачивала головой сокрушенно:
— Отец пил. И пьет. Но меня отучил. Мне шесть лет было, я прибежала — папа, водички, жарко. Так он налил стопку целую. Целую стопку! И дал попить. Я кашляла долго. А он матери сказал — вот она теперь пить-от и не будет.
И взглядывала на Альку значительно:
— Правду сказал. Не пью я водку.
Поев, вздыхала с удовольствием. И, собрав с пеленки накрошенное, вперемешку
— Знаешь, для чего? Я вот, хлорку рукой могу брать, и ничего не будет. Потому что, как поем — все, что ела, всем надо руки натереть. Во-от. И, знаешь, какие руки-то? Глянь!
Стряхивала в траву и показывала Альке красные дубленые ладошки. Гордилась.
— Пахнет ведь, — говорила Алька. Отпивала из банки глоточек компота — маленький. Если маленький совсем, то можно будет еще пять таких глоточков. Даже — шесть.
— Пф-ф, — красная ладошка махала в воздухе, благоухая рыбой, чесноком, старым маслом, — ну и пахнет! Что. Я запаху не знаю. Не чую его. А кому пахнет, так — не нюхай!
И снова смеялась мелко, трясла круглыми плечами под застиранным халатом. Хватала Альку за рукав, пригибала подальше за куст:
— Ой, старшая на лестнице! Тихо! Ругаться будет.
— Нюра! — разносился по жаре и листьям недовольно-брезгливый голос старшей сестры, — где опять тебя носит? Быстро в родзал, вымыть, а то в предродовой орут уже, хоть уши затыкай.
Нюрка, елозя попой по шершавому бетону, отползала подальше за куст и обходной тропинкой, сделав Альке круглые глаза, возвращалась в роддом через другой вход.
Аля, посидев еще немного, щурясь на солнце, слушала малых воробьев, что приседали, топорща крылья — просили у родителей еды, скребя по ушам резкими голосками. Собирала мусор и возвращалась в прохладу вымытого коридора.
Шла по палатам с влажной уборкой. Здоровалась. Разговаривала, смеялась. Слушала разное. Подолгу застревала в одиночной палате у Люды. Люда писала отказ. И ей все время надо было кому-нибудь рассказывать про то, что — одна, мать старенькая, работы нет. Аля медленно терла подоконник. Кивала. Поддакивать словами боялась. У нее-то — муж и мама с папой, и свекровь, что таскает этот самый болгарский компот и черную икру раз в неделю.
Чувствуя, что скоро старшая придет ее разыскивать, прощалась с Людой до вечерней уборки, шла дальше.
У соседей было весело. Шесть коек. Девчонки и женщины беспрерывно галдели, просились домой. Увалившись подтекающей грудью на подушку, кинутую на подоконник, беседовали с мужьями, что, перегнувшись через горячие перила, в этой удачной палате могли даже дотянуться и подержать жену за руку — через распахнутое окно. Мужей окликали, посмеивались, в шутку строили глазки не своим, чем смущали их неимоверно.
Ласково нянчились с Галкой. Галка тоже родила без мужа, но радовалась этому — все время цвела глуповатой улыбкой. Некрасивенькая, сумасшедшего баскетбольного роста под метр девяносто (она спортсменкой и была) — пропадала в коридоре рядом с закрашенными дверями в детское.
Стояла там, прижимая к животу коротенькую рубашку, открывающую голую попу и торчащую спереди подкладную и выспрашивала у сестер, как там ее Костинька, ведь это он плачет, ведь слышно — он! Голодный, верно. Молока у Галки не было.