Жиденок
Шрифт:
— Рота, подъём! Тревога!
Тембр его голоса напоминал тембр певицы Ольги Борисовны Воронец, а сила — мощный бас Шаляпина. Для всех бойцов это было полной неожиданностью. Мы были совершенно деморализованы, поэтому «потревожились» очень вяло. Это стоило всей роте получасового тренажа, после которого командный голос Копчикова стал нам родным.
На завтрак мы маршировали «гусиным шагом» вперемежку с «бегом с высоким подниманием бедра».
В столовой между командами «приступить к приёму пищи!» и «закончить приём пищи!» гурман Копчиков сделал паузу всего в сорок
В этот раз рота была свободна от караулов, и чистоплотный Копчиков устроил нам парко-хозяйственный день: «салаги» чистили лезвиями писсуары, «молодые» шлифовали стёклышками паркет в классе, бытовке и Ленинской комнате, «черпаки» мыли и натирали мастикой «центряк», а «деды» чистили оружие.
Обед прошёл в том же ключе, что и завтрак, с той лишь разницей, что после принятия пищи мы ещё час занимались строевой подготовкой.
После обеда коммунист Копчиков проводил политзанятия. Через пять минут после их начала бойцы затосковали по парко-хозяйственным мероприятиям и по «гусиному шагу».
Весь день нас преследовал командный голос неуёмного прапорщика:
— Р-р-ёта-а! Стана-ись!
— Р-разайдись!
— Р-р-аяйсь!
— Сир-р-ра!
— Отставить!
— Ко мне! Бигом!
— Кр-рю-гом!
— Службы, бл…дь, не знаешь? Упал — отжался!
— «Является» чёрт во сне, а военнослужащий «прибывает»!
— Можно козу на возу! В армии говорят «разрешите»!
— Вспышка сверху!
— Вспышка справа!
— Вспышка слева!
— Р-р-ёта-а! Стана-ись!
К концу дня бойцы совершенно забыли о существовании офицерского корпуса. Они были уверены, что единым и неделимым Офицером Советского Союза является прапорщик Копчиков.
Когда рота была построена на вечернюю поверку, прозвучала команда «смирно!», и в казарму вошёл командир части подполковник Мадьяров. Безукоризненным строевым шагом Копчиков подошёл к комбату и отрапортовал:
— Товарищ подполковник! Рота на вечернюю поверку построена!
И тут звезда прапорщика засияла с максимальной яркостью. Звонкой и трогательной колоратурой Копчиков закончил:
— Докладывал исполняющий обязанности ко-ман-ди-ра-ро-ты, — здесь он сделал паузу, — пра-пор-щик Коп-чи-ков!
…Перед отбоем счастливый Копчиков произвёл получасовый сон-тренаж и закрылся в канцелярии с каптёром и двумя бутылками водки.
Среди ночи меня разбудил его голос. Совершенно пьяный, с болтающимся возле левого уха длинным локоном, он ходил между койками и плакал. Он гладил нас по головам, поправлял наши одеяла и приговаривал:
— Тяжело в учении, легко в бою. Я вас вы…бу и высушу. Я из вас сделаю людей!
Тем местом, где происходила окончательная перековка «бурых солобонов» в защитников родины, была гарнизонная гауптвахта. А тем человеком, который руководил этим процессом, был начальник «губы» прапорщик Шевченко. Рост — два метра, вес — сто пятьдесят килограммов. Спина, переходящая в шею, голос — иерихонская труба. Кулак у прапорщика Шевченко был больше, чем голова коменданта гарнизона
Так случилось, что дверь мастерской, в которой я «потел» над макетом Приозёрска, оказалась как раз напротив комнаты, где прапорщик Шевченко обрабатывал «губарей». Двери в гарнизонной комендатуре закрывать было не принято, так что я был обречён с утра до вечера являться свидетелем этой обработки.
У товарища прапорщика был железный порядок действий, который очень способствовал педагогическому процессу. Начинал он всегда с команд:
— Сорок пять секунд — раздевайсь!
— Сорок пять секунд — одевайсь! — причём между командами совершенно не делал пауз. Через десять минут любого, даже самого здорового бойца, начинало пошатывать. Тогда товарищ прапорщик переходил ко второму этапу. Он производил короткие и резкие движения кулаками в сторону «губаря», приговаривая при этом:
— Боец, втяни живот! Видишь, мне руки девать некуда!
— Та шо ж ты такой неповоротливый — двинул торцом прямо мне в ладошку!
— Ты на чей кулак челюсть поднял, засранец!
Я очень боялся прапорщика Шевченко. Я обходил его десятой дорогой. У себя в мастерской я сидел тихо, как мышь.
И все же как-то раз потерял бдительность. Умиротворённо выпиливая пенопластовые домики, я вдруг запел. Я даже не запел, а замурлыкал себе под нос какую-то незамысловатую песенку. Когда я оторвал глаза от домика, передо мной нарисовалась физиономия начальника «губы». Я испугался, но петь не прекратил. Мы смотрели друг другу в глаза. И тут я понял, что пою не сам. Чистым и красивым баритоном прапорщик Шевченко подтягивал вторым голосом…
Когда мы кончили, он улыбнулся и задушевно спросил:
— Зёма! Можно я к тебе ещё зайду? Попоём…
Вся его физиономия была усеяна прыщами. На их фоне выделялись пухлые красные губы и огромные коровьи глаза. Выражение лица отсутствовало. Рост у этого шкилимота был метр девяносто. Фамилия — рядовой Сосиска. Его облик и его фамилия были полным унисоном.
Сосиску призвали в армию с родины Константина Эдуардовича Циолковского — города Калуги. Его родители тоже были Сосисками и работали в НИИ.
Не нужно обладать большой фантазией, чтобы понять, что человеку с такой фамилией и такой внешностью адаптироваться в Советской Армии было непросто. Слово «сосиска» произносилось сержантским составом значительно чаще других слов и неизменно в сопровождении лингвистических оборотов нежелательного употребления.
Кроме фамилии и внешности, у этого шлемазла было ещё два порока: он всегда был голоден и всегда хотел спать.
Как-то ночью я охранял каптёрки. Проходя мимо окна, расположенного в торце казарменного коридора, я обнаружил, что дневальный Сосиска, стоя «на тумбочке», спит. Во сне его плавно раскачивало. Причём, чем больше он погружался в объятья Морфея, тем больше наклонялся вперёд. Доходя до отметки в сорок пять градусов, Сосиска на мгновение просыпался и возвращался в исходное положение.