Жертва
Шрифт:
— Вы знаменитость, да?
Соня помотала головой и почти побежала прочь. Детей она не любила, потому что дети видели ее насквозь. Мужчины — никогда. Их слишком занимало долгое разглядывание ее стройного тела с удлиненными пропорциями или созерцание фиолетовых ирисов ее глаз.
Едва она появилась в студии, как все столпились вокруг нее, здороваясь, обнимая и целуя. Помощник отправился за кофе, в ладонь ей вложили «Нью-Йорк пост», и Джесон, гример, повязал большой нагрудник вокруг ее шеи.
— Никаких темных подглазий! Никаких мешков! Ах, Соня,
— Чем от тебя несет? — Она пошевелила ноздрями. Джесон оглядел себя.
— А, «Соваж», — вспомнил он. — Мне так нравится этот сильный запах. Таков и я, дорогая, очень сильный!
— Напоминаешь мне моего братца, — она вновь смежила веки. — И очень кстати, потому что он как раз вернулся из Италии и мы сегодня вместе обедаем.
— Тот самый Марк Уинтон, который записал альбом фортепьянных импровизаций? — протянул Джесон.
Соня кивнула.
— Ну, поздравляю тебя, — вздохнул Джесон. — Обожаю этот альбом. — Он принялся накладывать тон на ее веки. — Но и фотография, надо сказать, не разочаровывает. Это он или не он? — Он поднял брови, заметив, как она искоса взглянула на него в зеркало.
— Да кому какое дело? — промямлила Соня, закрывая глаза.
— Мне! — завопил Джесон. — Расскажи мне, и я пошлю этот сюжет в «Нэшнл энквайрер», — хихикнул он. — Ну, а как насчет личной жизни этого красавчика? За ним, наверное, вьется хоровод блистательных малышек вроде Лиз Тейлор?
— Сексуальная жизнь малыша Марка — большая тайна, — сказала Соня. — Даже от него самого. Да у моей матери сердце разорвется, если он вдруг как-нибудь высунет нос из своей музыкальной норы и влюбится. Похоже, им обоим нравится думать, что он просто не встретил еще подходящей девушки!
— Вот и моя мамаша так считает, — кивнул Джесон, нажимая краем аппликатора с розовой пудрой на краешек ее века. — Ведь твоя мать пишет романы? Романтические бестселлеры?
— Н-да… — процедила Соня. — В моей семье все, как один, паршивые гении. Кроме моего бедного папы. Он умирает от рака в тюремном госпитале. — Она широко открыла один глаз, сверкнув им на Джесона, и добавила: — В тридцать девять лет!
Джесон покачал головой.
— Господи, какая тоска! — Он отступил назад, встретившись взглядом с ее глазами в зеркале. — Вот это и есть блеск! — заявил он. — Ты сможешь переплюнуть любого.
— Она послала Марка в Италию, — продолжала Соня, когда он вновь вернулся к ее макияжу, — и я поняла почему. Она думает, что в Италии меньше СПИДа, чем здесь.
— Так и есть! — прорычал Джесон. — СПИДа везде куда меньше!
— Ну, как бы то ни было, здесь или там, а Марк обязан быть жив и здоров, — сказала она. — Правда, я не принадлежу к его поклонницам.
— Не выносишь соперничества?
— Нет, — покачала она головой. — Просто я отчего-то не выношу пай-мальчиков.
— Закрой глаза, — скомандовал Джесон. — Мне Нужно подуть на твои веки.
Только те, кто хорошо знал, кто есть кто на Манхэттене, могли бы узнать их, хотя появление Сони
Соня и не подумала принарядиться, но ее внешность супермодели искупала все. Это лицо и эти длинные ноги значили куда больше, чем огромная спортивная сумка, висевшая на плече, черная маечка и короткая черная юбка под накидкой.
Марк сопровождал ее за столик с величайшим почтением, как будто опасаясь, что, случись любая непредвиденная оплошность, даже самая незначительная, и она взорвется от гнева. Он был чуть повыше ее и одет в тот же черный цвет, и те же темные яркие глаза сверкали под густыми ресницами. Хорошенький молоденький официант никак не мог решить, кто же из них лучше. Соня с видом знатока проглядела меню, скорчив гримаску.
— Ну, давайте барашка с козьим сыром, только без вина, — решила она, — и сладкие хлебцы…
Официант разочарованно кивнул.
— Это очень хорошо, — сообщил он. — И еще у нас сегодня из фирменных блюд — треска маринованная с грецкими орехами и винегрет с укропом, белой петрушкой и голубикой.
Они заказали салат и кофе.
— Почему ты не отвечала на мои письма? — спросил Марк. — Я чувствовал себя таким потерянным без связи с Нью-Йорком.
— Я уверена, что другие люди помогли тебе найти себя. — Снимая шарф, Соня сощурилась, взглянула на него. — Помнишь, ты сказал как-то, что читать мои письма все равно что колонку некрологов? А я всего только хотела напомнить тебе о всех великолепных молодых людях, которые так рано умерли…
— Но мне вовсе не это хотелось знать, — заявил Марк. — Я хотел бы знать, какие записи продаются, какие фильмы и постановки стали хитами…
— Похоже, что я слишком чувствительна к критике, — призналась она. — Поэтому мне пришлось писать вообще.
— С чего это ты сегодня такая колючка? — поинтересовался Марк.
Она отпила глоток воды.
— У отца рак, Марк. Ему очень плохо, он умирает.
— Очень жаль. — Лицо у Марка стало напряженным. — Это ужасно. А почему ты мне не говорила? А мамуля знает?
— Нет, — покачала она головой. — Они сейчас не общаются. Только я его и навещаю.
— Он очень страдает? — спросил Марк.
— Иногда. Он… Да что тебе за дело? Ты его сто лет не видел, что уж тут говорить.
— Нельзя сказать, чтобы мы были очень близки, — напомнил Марк. — Мягко говоря, мы ненавидели друг друга до самых печенок.
— Он и для меня не был лучшим в мире отцом, — призналась Соня. — Но должна же я исполнить свой чертов долг. Я таскаюсь в этот проклятый тюремный госпиталь каждое воскресенье.