Женщины да Винчи
Шрифт:
– Дожить бы здесь, – говорила мама. – Хорошо, что ты квартиру получишь, а мне лучше в родных стенах умереть.
Константин терпеть не мог, когда она заговаривала о смерти. Впрочем, она о ней почти и не заговаривала. Мама не любила говорить об очевидных вещах, как и бабушка, в этом смысле он пошел в них.
Для мамы было очевидно, например, что сын вернулся из Москвы в Киров из-за ее болезни. Она не хотела, чтобы он это делал, и сказала ему об этом. Он ее не послушался, потому что у него были свои очевидности. И что же теперь обсуждать?
Вообще-то Константин
Он работал, мама вела хозяйство, если можно было так назвать их несложный быт. Серьезных усилий он ей совершать не позволял, потому что она ожидала операцию на сердце. Она и сама себе этого не позволяла, потому что относилась к своему здоровью ответственно, считая, что было бы эгоизмом с ее стороны, если бы она слегла, обременив таким образом сына.
Вечерами, если он был не на дежурстве, они разговаривали о каких-нибудь выставках и спектаклях, которые мама посещала гораздо чаще, чем он, пеняя ему за недостаточное внимание к культурной жизни, которая, «поверь, Костик, в Кирове очень насыщенная». Так было заведено. Если он возвращался с работы поздно, она считала необходимым его дождаться, это тоже было заведено, и, на его взгляд, правильно.
Однажды, когда Константин вернулся с работы не очень поздно, то услышал в кухне голоса и подумал, что у мамы гости.
Но она вышла ему навстречу и сказала:
– А у нас соседи появились. В Нининых комнатах будут жить.
Он удивился. Какие соседи? Дом вот-вот снесут.
Соседи, женщина и мальчик лет восьми, сидели в кухне за столом, который остался от тети Нины.
– Надя и Сева, – представила мама.
Надя почти не изменилась за три года. То же классическое лицо, только выражение стало жестче. Если раньше она была похожа на нимфу, то теперь на воинственную античную деву.
Ее красота по-прежнему ошеломляла, как выстрел, но Константин сразу же вспомнил притон, в котором увидел ее впервые, и то же чувство, что и тогда, охватило его: красота ее почему-то казалась ему оскорбительной. Зачем она дана? Кого радует? Даже ее носительницу едва ли.
Выпили за знакомство, Константин и мама водки, а Надя вина. Константин подумал, что она и сыну нальет спиртного, но она налила Севе апельсиновый сок, а вскоре отправила его спать. Уверенность чувствовалась в каждом ее поступке так же, как в выражении лица.
Когда мама тоже ушла спать, Надя спросила:
– Узнал меня?
– Да, – кивнул он. И настороженно поинтересовался: – Что это ты адрес решила сменить?
– Я его давно сменила, – усмехнулась она. – Как ты сказал, так и получилось: посадили. Из колонии вышла – дома нет, снесли.
– Как же тебе здесь комнату дали? Отсюда, наоборот, переселяют всех.
– Пришлось подсуетиться.
Ее жизнестойкость, способность сопротивляться давлению жизни вызывала даже уважение, несмотря на способ, который она для этого выбрала. Только вот было непонятно – для чего все это? С какой неведомой целью создана
Что ж, Константин с мамой разных соседей видели. Может, эти окажутся не хуже других.
Сева оказался не то что не хуже других пацанов его возраста и его среды, а в точности таким же, как все.
Как всех, его интересовали компьютерные игры и телевизор и не интересовали книги.
Как у всех, речь его была замусорена бессмысленными междометиями и ничего не соединяющими союзами.
– Я не замерзну, то что у меня свитер под курткой, – говорил он.
Как все, он ненавидел учиться.
Как все, мечтал найти работу, на которой можно будет ничего не делать и получать много денег.
Константин давно уже научился игнорировать таких людей, и, видимо, было в нем что-то такое, что заставляло их держаться с ним сдержанно и даже почтительно. Севу он воспринимал не как ребенка, а как маленького взрослого.
Как воспринимать Надю, Константин не понимал. Она была абсолютная вещь в себе. Ничто постороннее не могло пробиться сквозь броню уверенности, в которой она существовала так же, как в мраморе своей красоты. Что такое хорошо и что такое плохо, а вернее, чего ей хочется и чего нет, она, похоже, решила для себя раз и навсегда, и это ее решение было незыблемо. Как и любые другие, впрочем.
Он не помнил, почему они начали жить. Даже не жить, а подживать, так называла этот тип отношений фельдшер Люся Кременецкая, с которой он вместе работал на «Скорой». Так как-то… Вернулся рано утром с дежурства, столкнулся с Надей на крыльце – у нее тоже закончилась ночная смена в магазине, где она работала кассиром. Вместе вошли в дом. Когда проходили мимо ее комнаты, она открыла дверь и ожидающе посмотрела на него. И он вошел.
Ему показалось, что в физическом смысле ей почти все равно то, что он с ней проделывает. Это его раззадорило, заставило быть изобретательнее, и она разгорелась постепенно, как принесенные с холода дрова, и разделила с ним наконец его пыл. Это было единственное, что запомнилось ему в тот первый раз.
Он сразу уснул, и она, скорее всего, тоже, ведь тоже была после бессонной ночи. Когда проснулись, она обняла его и поцеловала, но особенно не ластилась, держалась почти отчужденно. Это ему понравилось, он тоже не был сторонником того, чтобы распахиваться перед незнакомым человеком только потому, что между ними произошел физический контакт.
– Я теперь вообще ничего не загадываю, – лежа рядом с ним и глядя в потолок, сказала она. – Вот животное, кошка, например. Идет-идет, видит, впереди дерево. Залезла. Ветка кончилась – на землю спрыгнула. Дальше пошла. Зачем, почему, что после будет? Она не думает. И счастливая, и свободная. Вот так и надо.
«Неужели к этому свелась моя жизнь?» – подумал Константин.
«Да», – это был единственный честный ответ.
Он прошел земную жизнь до половины и оказался не в сумрачном лесу, а в каком-то унылом житейском киселе. К этому привела неприкаянность, которая всегда гнала его по жизни до изнеможения и, скорее всего, бесцельно.