Женщины да Винчи
Шрифт:
«Поздновато, однако, у вас рабочий день завершается», – подумала Белка, услышав, что прийти ей предлагается в восемь вечера.
Но решила все-таки сходить: должен же в поисках работы быть какой-то первый блин, пусть и комом.
Рекомендации, что надевать и чего ни в коем случае не надевать на собеседование с работодателем, Белка считала ерундой. То есть, может, они не были ерундой, но она в них не нуждалась: в ее гардеробе и так не имелось вещей, которые могли бы вызвать отторжение у вменяемого городского человека. То есть у такого человека, с которым
Из-за чьей-то дурацкой идеи жить круглый год по летнему времени в осенней Москве вообще не осталось белого дня. Уже в подъезде ей показалось, что она отправляется куда-то в кромешную ночь. Для делового похода – необычное впечатление, ну да…
Додумать Белка не успела. Едва она взялась за дверную ручку, чтобы выйти на улицу, как почувствовала сильный рывок. Кто-то схватил ее за плечо и отбросил от двери. От неожиданности она вскрикнула, но тут же замолчала – ужас перехватил ей горло.
– Тебе что, непонятно написали? – услышала она. – Тебе ж сказали: убирайся. Чтоб духу твоего тут не было, сказали.
Кто это говорит, Белка не видела. Голос был мужской, но весь его тон был как будто вне пола, возраста и как-то… Вне человеческой сущности. От ледяной угрозы, которая слышалась не в словах даже, а вот именно в тоне, Белку и охватил ужас.
– Сказали тебе? – вопросительно повторил голос из тьмы.
Она чуть не ответила «да»; от этого ее удержал лишь горловой спазм.
– Тогда почему ты до сих пор тут?
Может, она все-таки преодолела бы этот спазм, может, произнесла бы что-нибудь в ответ, хоть возмутилась бы… Но ничего этого она сделать не успела.
Удар в лицо свалил ее с ног. Она не упала навзничь только потому, что за спиной у нее была стенка. Но лучше было бы упасть – может, тогда не последовало бы второго удара, снова по лицу, а за ним еще одного, и еще…
Белке показалось, что голова у нее раскололась. Глаза превратились в огненные шары, она не могла понять, от чего происходит боль, от ударов или от этих жгучих шаров… Одно хорошо: от боли спазм отпустил горло, и она закричала во весь голос, и даже громче, чем хватало голоса.
– Кто там? – Женский возглас раздался сверху, с лестницы. – Что там?! В полицию звоню!
Сразу же залаяла собака.
– Чтоб духу твоего тут не было.
Белке показалось, теперь это звучит не рядом, а прямо внутри ее головы. Но, наверное, тот, кто ее бил, просто наклонился к самому ее уху.
Потом он смолк – и сразу же свистнул воздух, и на ее левую руку между кистью и локтем обрушился такой удар, от которого все померкло перед ее глазами, и огненные шары померкли тоже, и только собачий лай еще звучал несколько секунд, приближаясь, но потом исчез и он.
Глава 13
– Повезло тебе. Даже нос не сломали. Синяки сойдут, опять красавица будешь.
«Почему он говорит «опять»? – подумала Белка. – Он же меня без синяков не видел».
Подумала вяло, как будто не
С той минуты, когда она пришла в сознание и под причитания соседки, под лай ее овчарки попыталась встать, но не смогла, внутри у нее поселился такой страх, с которым невозможно было жить.
И потом, уже в больнице, куда ее отвезла «Скорая», страх этот не только не прошел, но, наоборот, раздулся у нее внутри как жаба, заполнил ее всю – и живот, и сердце, и голову с сотрясенным мозгом.
Как жить с этим страхом, Белка не понимала.
Днем и ночью мерещился ей жуткий голос, произносящий: «Чтоб духу твоего не было».
Он не оставлял ее ни на минуту, как боль в сломанной руке, и даже назойливее боли, она-то проходила от вечернего укола, а страх не проходил, потому что стал Белкиной частью. Нет, не частью – сутью ее он стал. Он не давал ей уснуть ночью, а если все-таки удавалось нырнуть в сон, то утром, стоило открыть глаза, страх возвращался снова, и ее бросало в холодный пот, и всю ее прошибала даже не дрожь, а судорога.
Невозможно было жить с этим страхом. И некуда было его девать, так сросся, слипся он с ее жизнью.
– Чем тебя все-таки по руке саданули, не вспомнила? – спросил палатный врач Анатолий Геннадьевич. – Хотя вообще-то понятно, прутом железным, скорее всего.
Он пришел с утренним обходом и осматривал Белкину загипсованную руку.
– Чурки, точно, – сказала соседка на койке справа.
– Жизни не стало от хачей, из дому выйти нельзя, – сразу же откликнулась соседка слева. – Куму мою полгода назад тоже вот так вот огрели. Поймали его потом – таджик с аула, на дозу не хватало, он и пошел баб убивать. Им чего? Сами не люди и нас за людей не считают.
Прежде Белка с ума бы сошла от таких разговоров, которые приходилось слушать целыми днями. Теперь ей было все равно: страх оказался сильнее, чем неприятие глупости человеческой.
– Выпишите меня домой, Анатолий Геннадьевич, – сказала она.
И сразу же пожалела о своих словах. Здесь все-таки больница, люди кругом, а дома что она будет делать? Думать, куда ей исчезнуть с лица Земли?
– Через неделю выпишу, – ответил врач. – Голова ведь болит? Болит. Вот и пусть сотрясение пройдет. Торопиться некуда. Мозги-то у тебя не казенные, пригодятся еще.
Белка совсем не была уверена, что ей пригодятся мозги. Она не радовалась, что начали сходить синяки и отеки на лице. Это не вызывало у нее и отчаяния. Страх распоряжался всей ее жизнью, и вся она состояла теперь только из страха.
Врач ушел, соседки зашуршали какими-то свертками, принялись что-то есть, о чем-то заговорили. Белка сползла с кровати и побрела в коридор.
Вообще-то она старалась не выходить из палаты. Все от того же страха, конечно. Ей казалось, что человек, лишь по случайности ее не убивший, настигнет ее сразу же, как только она окажется на сколько-нибудь открытом пространстве, даже таком относительно открытом, как больничный коридор.