Шрифт:
Путь по морю из Мэнгхилда до Кэритских островов занимал не больше четырех суток, но корабли упорно преодолевали его за пять или шесть в угоду страстному желанию моряков сделать небольшой крюк и задержаться в Гриддинге.
Отделившись от большой земли более трех веков назад, женщина-город неизменно стояла в двадцати милях на запад от главного торгового пути. Подобные города-бунтари с расшатанной нервной системой нередко уходили под воду через пару лет одиночества, затапливая все то живое и доверчивое, что веками жило и процветало на них. Но Гриддинг был одним
В ночь с тридцать первого июля на первое августа трехмачтовый корабль «Нарцисс» отправился из гавани Мэнгхилда. Капитан желал покинуть большую землю как можно скорее, тем более пассажиры заплатили ему за ночное отплытие, чтобы встретить рассвет, глядя на женщину-город. В пять утра «Нарцисс» замедлил ход: капитан знал, когда нужно сбросить скорость, чтобы можно было разглядеть лицо Грид и насладиться ее очаровательным утренним ритуалом. Будить пассажиров он приказал за час до рассвета и теперь стоял на палубе, угадывая в умирающей темноте очертания Грид.
– Ее уже можно разглядеть? Доброе утро.
Капитан неохотно оторвал взгляд от едва виднеющегося силуэта города и глянул на пассажира. В другой раз он бы молча отошел, не желая тратить слова попусту, но, узнав молодого человека, смягчился. Грид точно понравится новый гость. Это был известный на большой земле скрипач-виртуоз из Карьянга – города, что первым встречал восход солнца. И хотя капитан не имел никакого отношения к музыке, в его памяти запечатлелись афиши, пестревшие по всему Мэнгхилду. Вряд ли в Карьянге кого-то можно было удивить разрезом глаз, поэтому, должно быть, Ким Иль выкрасил себе волосы, украв у самой луны часть ее сияния.
– Вы к Грид с концертом или на отдых?
– Я бы хотел обосноваться здесь на какое-то время. Прежде я не бывал в Гриддинге, но весь мир твердит, что это лучший город для людей искусства, а я в последнее время страдаю от творческой пустоты. Думаю, Грид меня вдохновит, а я буду иметь честь порадовать Ее своей музыкой.
– Естественно, Грид вдохновит, разве может быть иначе? Ну, все, смотри, сейчас начнется.
Взбудораженная толпа, вооружившись биноклями, уже галдела на палубе.
Солнечные блики расплескались персиковым сиропом по дрожащей поверхности воды и застенчиво прикоснулись к каменному подолу Грид, окрасив нежно-розовым цветом крыши домов нижнего яруса.
Каждую ночь женщина-город укутывалась облаками и с восходом солнца отгоняла их прочь от города, чтобы наблюдать за жизнью, размеренно текущей по ее платью. Рассвет неторопливо брел по витым улочкам все выше и выше, наслаждаясь красотой многоярусного города, целовал руки Грид, освещая ее хрупкие запястья и вплетая золотые лучи в выточенные небесным ваятелем тонкие
– Зашевелилась! – выкрикнул кто-то из толпы, и Ким невольно подался вперед, жадно вглядываясь в каменное чудо, оживающее прямо на его глазах. От одного только пробуждения Грид Киму захотелось сотворить музыку.
Вот она подняла руки к сонным облакам, когда рассвет, обезумев, уже обнимал ее за белые плечи, и легким движением отогнала от себя небесные подушки, обнажив лицо. Ким прежде видел Грид на открытках и в исторических книжках, но вживую ее красота оказалась холоднее, она пугала и отталкивала правильностью черт, строгим изгибом губ и в то же время притягивала к себе загадочной безмятежностью.
– Почему люди не выходят на улицы? Неужели им так приелось божественное зрелище? – удивлялся Ким, разглядывая запертые окна и двери домов, пустующий колизей, расположившийся на груди Грид, опоясывающую ее талию колоннаду, в которой гулял лишь ветер. – Если бы я жил здесь, я бы смотрел на Нее каждое утро, я бы вставал с рассветом…
– Подожди ты. Лучше просто смотри, – снисходительно ответил капитан.
Руки Грид потянулись к пришвартованному кораблю. Легко подхватив его под дно, она, к ужасу некоторых пассажиров, затопила посудину. Те, кто не первый раз наблюдал за Грид, усмехались, поглядывая на неопытных зрителей. Через несколько минут кораблик в руке каменной богини взмыл высоко вверх и обрушил на город соленый душ.
Зачарованные зрелищем пассажиры наблюдали, как по распущенным волосам стекали потоки воды, собираясь в маленькие озера в ямках ключиц, как искрились застывшие капли на ее груди. Еще несколько раз посудина погружалась в воду и поднималась высоко в небо, омывая город, прежде чем Грид, глубоко вздохнув, собрала волосы в высокий пучок, открыв длинную шею зарождающемуся дню.
– Когда Она откроет глаза? – нетерпеливо спросил Ким.
– Не скоро, может, через полчаса, когда мы уже причалим к пристани.
– Она продолжает спать?
– Молится, наверное.
Ким прекрасно знал об условиях знакомства с городами: Инсбургу, Тальяде, Клейтенгу и многим другим он был представлен мэрами. Но сейчас ему нестерпимо захотелось нарушить правила и заставить Грид открыть глаза.
Мостик пустовал, и Ким, прихватив скрипку, бросился на него, пока плененные зрелищем люди застыли на палубе. Он мог начать играть и там, стоя среди них, но ему захотелось быть чуть ближе к Грид и немного выше остальных.
Все эти нежные вступления, бережное касание смычка струн, чтобы настроить слух зрителя, постепенно подвести его к кульминации, – все это было пресно, скучно, убого для подобного случая. Ким обрушился на Грид музыкой летней грозы, вдохновленный ее движениями.
Только бы Она не была глухая.
Одна ее бровь изумленно изогнулась, уголки губ поползли вниз, точно у злой карнавальной маски. Она склонила голову набок, упорно не желая открывать глаза.
«Не упрямься, Грид, подари мне свой взгляд вне рамок и правил», – яростно требовала скрипка в руках Кима, выпуская в воздух вихри стремительных нот, острых, высоких и низких. Они кружились в пустующей колоннаде, взбегали вверх по лестницам, перескакивали с крыши на крышу, тревожили озера в ямках ключиц и ворошили ресницы.