Жених

Одинокова Елена

— Не трогайте его, ребро может легкое проткнуть. Или печень.

— Может, может. — Мент чешет бритую щеку. — Он вообще откуда?

— Из Таджикистана.

— Ну, понятно, — отвечает мент. — У преступности есть лицо. И это лицо — таджикской национальности.

Его напарник возвращается, тяжело дыша:

— Быстро бегает, сука… Короче, подозреваемый скрылся.

— Ну и заебись, — отвечает наш. — Ты тут посторожи чурку, я с молодым человеком поговорю.

Он деликатно берет меня под локоть и отводит на несколько шагов в сторону.

Где-то в районе солнечного сплетения появляется приятное чувство страха.

— Итак, молодой человек. Насколько вам дорог ваш таджик?

 

* * *

Восьмера катится непривычно тихо, Наим курит и стряхивает пепел в окно:

— Эт херня. Я, когда на пятерк ездил, падрэзл ментовск тачку. Ани в бардюр заехли. Из мащины витащили, отпиздили нахуй, дэвть тысч атабрали. Все щт с собой было.

Бахти косится на меня:

— Саша, ты сколько дал?

— Не помню.

На самом деле, конечно, помню. Две тысячи восемьсот пятьдесят рублей. Столько стоит один таджик.

Хуршед оборачивается на переднем сиденье:

— Сам виноват, нехрен было рыпаться.

Бахти шепчет:

— Саша, пердай ему, он мудак, я с ним не разговариваю.

Старший, конечно, снова пристроил жопу впереди. Его ведь “тоже избили”. Младшего заставил пробираться на заднее, через спинку кресла, согнувшись в три погибели. Бахти рухнул мне на руки, я сам его втащил — он даже рта не раскрыл. Я бы, наверное, так заорал, что у Наимовой тачки повылетали все стекла.

 

* * *

Я режу простыню. Нужно было, наверное, купить бинты, я постеснялся сказать Наиму, он и так нас довез бесплатно. Бахти лежит на моей кровати и смотрит дивиди, где немецкая телка ссыт в рот пьяному бомжу. Это, кстати, не мой диск, мне их дал один друг-азербайджанец, сразу штук десять, потому что у самого их немерено, некуда складывать. Краем глаза я замечаю, что Хуршед включает мой ноутбук. Таджики любят раскладывать пасьянсы, с важным видом, как будто работают на Билла Гейтса.

— Слышь, сделай мне интернет.

— Не “слышь”, а “Александр Евгеньевич”. Совсем оборзел.

Он сам находит модем, я продолжаю резать простыню.

— Во я дурааак… — Хуршед цокает клавишами. — Бляяять, какой я идиот!

— Я даже не сомневался, что ты идиот.

Он щелкает мышью и ржет:

— Слышь, иди, посмотри.

Я читаю:

 

Качественный евроремонт, быстро и недорого.

Одиноким женщинам — скидки.

8 905 580 13 33, Хуршед.

 

Карие глазищи Хуршеда масляно блестят, он ждет, что я тоже засмеюсь. Он вспотел, от недавно мытых волос тянет овчиной. Закусил губу, постукивает беспроводной мышью о стол — молчание затянулось. У него красивые белые зубы, никакого золота. Золото носят только дикари, он выше этого, он белый человек.

Я закрываю ноут.

— Хуршед, его нужно раздеть.

— Тебе надо — ты и раздевай.

Моя рука с ножницами

застывает в воздухе.

— Вон из моего дома.

— И куда я пойду? — Он развалился в кресле, не верит, что я смогу его выгнать.

— К Наиму, к Тане, Кате. На хуй.

Бахти на кровати ойкает — наверное, повернулся неловко. Так и есть, приподнялся на локте, хочет слезть. Я укладываю его обратно, он послушно откидывается назад и смотрит, опустив веки, мутными глазами-половинками, маленький, несчастный обкурыш. У таджиков всегда хорошее настроение, я еще ни разу не видел грустного таджика. Нужно загадать желание.

Хуршед лютует в коридоре: пинает сумки, вжикает молниями, раскидывает обувь. На кухне что-то обваливается с жутким грохотом, я бегу смотреть. Плитка вылетела над раковиной, три ряда, клали год назад мои же таджики. Сверху мне на голову падает еще один кусок кафеля. Хули от баранов ждать, не руки, а копыта.

Хуршед кидает мне в лицо три скомканные бумажки:

— Это за твоего кюнте.

Он хлопает входной дверью, еще один ряд кафеля вылетает из стены, я едва успеваю прикрыться локтем.

 

Я беру Бахти за руки и помогаю ему сесть, расстегиваю и снимаю рубашку. Он дышит едва-едва, глубже не может. На месте печени темное пятно. Наверное, просто синяк, иначе он давно бы потерял сознание. Ребра нащупывать не нужно, они и так видны. Я вожу пальцами по его груди, Бахти постанывает, когда я попадаю на место переломов.

— Выдохни.

Я туго обматываю его грудь полосками ткани. Надеюсь, я все делаю правильно. Несколько слоев вокруг торса и еще один крест-накрест, на шею. Закалываю английской булавкой. Бахти сидит смешной, как стриженая девочка в белом топике:

— Можно дышат?

— Можно.

Прикладываю ватку со спиртом к его губе, прижигаю рассеченную бровь. Бахти жмурится, по лицу текут слезы:

— Саша, мне больно.

Я не знаю, что ответить. Наверное, когда ломают ребра, это и правда больно.

— Я не хочу домой. Мне там нечего делат. — Его забинтованная диафрагма вздрагивает от рыданий. — А здес я никому не нужен.

— Подумаешь, я тоже никому не нужен. Что из-за этого, вешаться?

— Неее, нихуя. — Он улыбается разбитыми губами. — Ты мне нужен.

 

У Бахти невероятно тяжелые сумки, я чуть коньки не отбросил, пока тащил. Пришлось ловить машину до аэропорта. Он хотел позвонить Наиму, но я запретил. На самом деле мне самому нужна машина, я бы давно ее купил, но меня останавливают две вещи. Во-первых, я не хочу зависеть от кредита, а во-вторых, я жалкое ссыкло, мне страшно, что я помну кого-то или получу в морду от братка, который не хочет уступать дорогу. Если совсем начистоту, мне вообще тут жить страшновато.

Два молоденьких мента облизывают Бахти жадными взглядами. Один русский, второй не очень. Наверное, татарин. Постояли, поглазели на разбитое лицо Бахти, подумали, направились дальше хозяйской походочкой, на полусогнутых.