Жена тигра

Обрехт Теа

Я измерил ему температуру. Она была нормальной, но мне казалось, что он говорит все более возбужденно.

— Может быть, вы снова приляжете? — предложил я.

Но ложиться ему совсем не хотелось, и он попросил:

— Можно мне еще немного воды? Пожалуйста!

Гаво откуда-то — возможно, из недр гроба или из кармана своего пиджака — вдруг извлек маленькую белую чашечку с золотой каемкой и протянул ее мне.

Но я сказал, что ни за что не оставлю его одного, а значит, и к деревенскому колодцу пойти не смогу. Он указал мне на сосуд со святой водой у входа в церковь и дал понять, что она ему тоже вполне сгодится. Ты меня знаешь, Наталия. Тебе известно, что я в подобные

вещи не верю, но всегда крещусь, входя в церковь, — просто из уважения к верующим. Так что я без проблем мог напоить святой водой человека, тем более умиравшего прямо в церкви. Я наполнил его чашку, и он залпом выпил святую воду. Я подал ему еще, а потом спросил, как долго он не мочился. Гаво ответил, что не помнит, но в данный момент совершенно определенно подобного желания не испытывает. Затем я измерил ему давление, посчитал пульс, дал еще воды, и он наконец-то согласился снова прилечь. Я сел на церковную скамью и стал расшнуровывать башмаки, думая о бедном Доминике, посланном в ночь. Спать мне совершенно не хотелось. Я пребывал в глубоких раздумьях о жителях этой деревни и о поразившей их болезни, о том, что на мосту близ селения уже должны были зажечь карантинные огни, о том, что мы и сами себя подвергли карантину, о том, кто согласится среди ночи поехать в это забытое Богом местечко. Так прошло, наверное, часа полтора. Гаво за это время не издал ни звука, в итоге я не выдержал, наклонился над гробом и заглянул туда. Все-таки страшновато, когда кто-то в упор смотрит на тебя из гроба. У Гаво были очень большие и совершенно круглые, широко распахнутые глаза. Он улыбался.

— Не беспокойтесь, доктор, умереть я по-прежнему не могу.

Мне пришлось вернуться на свою скамью. Теперь я видел только его руки, которые Гаво поднял, пытаясь немного размять. Потом и они снова скрылись в гробу.

— И все-таки кто ваш дядя? — снова спросил я.

— Сомневаюсь, что вы действительно хотите это знать, — сказал он.

— Но я же спрашиваю!

— Зачем вам это? Нет никакого смысла рассказывать столь длинную историю, — заявил Гаво. — Я вполне доверился вам как представителю медицины, но вижу, что вы моему рассказу не поверите. Этот разговор ни к чему не приведет, да и не может, если вы хотя бы часть его просто не примете на веру.

Я, как человек честный, признался:

— Мне интересно было бы узнать, кто ваш дядя, потому что вы объясняете свою способность оставаться бессмертным именно его влиянием.

— Но это так и есть.

— Ну и?..

— Если вы не верите тому, что я не могу умереть, хотя меня как минимум десять минут держали под водой, а потом еще и две пули мне в затылок всадили, то вряд ли прислушаетесь к рассказу о том, кто такой мой дядя. Нет, я не вижу в вас такой способности.

Я услышал, как он беспокойно завозился в своем гробу, задевая за стенки плечами и носками туфель, и сказал:

— Лежите, пожалуйста, спокойно.

— Я бы с удовольствием выпил кофе, — заявил Гаво, и я просто в лицо ему рассмеялся, а потом объяснил, что пить кофе в таком состоянии — чистое безумие.

— Но если вы сварите кофе, то я смогу доказать вам, что не способен умереть, — сказал он.

— Да? И каким образом?

— Увидите, если сварите кофе.

Он сел в своем гробу, заглянул сверху в мой рюкзак, потом наклонился и стал вытаскивать оттуда коробку с кофе и спиртовку. Я, естественно, всполошился и велел ему немедленно лечь, ради Христа.

— Хорошо, я лягу. Но вы, доктор, сварите немного кофе, и я докажу вам, что бессмертен, — ответил Гаво.

Мне ничего другого не оставалось, и я принялся варить кофе. Причем готовил я его на святой воде, и запах разносился

по всей церкви. Гаво наблюдал за мной, усевшись по-турецки на бархатных подушках в гробу, и я понимал, что мне уже не заставить его лечь. Высыпав молотый кофе в воду, я помешивал его медицинской ложечкой, которой нажимают на язык, осматривая горло, а Гаво по-прежнему не спускал с меня глаз и улыбался.

Когда кофе был готов, он настоял на том, чтобы мы пили по очереди из той белой чашечки с золотым ободком, и объяснил это тем, что именно так и сможет доказать свое бессмертие. К этому времени я был уже настолько заинтригован, что позволил ему вылезти из гроба и налить кофе. Он велел мне просто подержать горячую чашку в руках и подождать, пока напиток остынет, но ни в коем случае не дуть на него, а потом выпить одним глотком. Я сидел, держал в руках эту чашечку и твердил себе, что, должно быть, попросту спятил, потому что преспокойно нахожусь в церкви и пью кофе с человеком, у которого в черепе две пули.

— Ну вот, теперь пейте, — велел он мне.

Я сделал глоток, но кофе был все еще слишком горячий и обжег мне язык. Я закашлялся и поскорее его допил. Гаво тут же выхватил чашку у меня из рук, заглянул внутрь, потом протянул ее мне, чтобы и я мог туда посмотреть. На дне была кофейная гуща.

Только тут я сообразил и спросил, страшно удивленный:

— Так вы мою судьбу по кофейной гуще читаете?

Ведь этим обычно цыганки занимаются или фокусники в цирке.

— Нет-нет, — поспешно сказал он. — Хотя, конечно, гуща тоже имеет значение. В ней я могу разглядеть вашу смерть.

— Вы, должно быть, шутите?

— Вовсе нет, я действительно могу ее разглядеть. Ведь то, что в чашке у вас осталась гуща, само по себе явление вполне определенное.

— Конечно, — сказал я. — Это же кофе. Гуща у всех в чашке остается. Она вещь действительно вполне определенная.

— Как и смерть, — сказал он, потом налил кофе себе и тоже стал держать чашку в руках, чтобы напиток остыл.

Я молчал и отчего-то был ужасно зол, и прежде всего на себя за то, что поддался на его уговоры и сварил этот чертов кофе, дав ему возможность шутить подобные шутки. Он через несколько минут залпом опорожнил чашку, и тонкий ручеек потек у него по шее. Я, разумеется, тут же вспомнил о пулях, что сидели у него в черепе, и стал молить Бога, чтобы они не выскочили — или наоборот? Может, теперь мне уже хотелось, чтобы они вылетели? А этот Гаво протянул мне чашку, на дне которой не было ничего. Я прекрасно видел совершенно чистое белое донышко, да и сама внутренность чашки была настолько суха, словно он только что вытер ее полотенцем.

— Удовлетворены? — спросил Гаво, глядя на меня с таким видом, словно только что совершил некий чудесный подвиг.

— Чем, простите? — не без иронии переспросил я.

— Вы же видите: после меня никакой гущи не осталось, — сказал он.

— Это просто фокус. Шутка. — Я пожал плечами.

— Ничего подобного, — возразил он. — Смотрите. — Гаво провел пальцем по донышку чашки.

— Значит, отсутствие гущи в этой чашке должно служить доказательством вашего бессмертия?

— Конечно должно, — кивнул он.

Вид у Гаво при этом был такой, словно он только что доказал некую сложнейшую математическую теорему, а я никак не уразумею чего-то такого, что является совершенно очевидным.

— Это просто фокус для вечеринки.

— Нет. Это не фокус. Чашка, конечно, особенная, но предназначена она отнюдь не для показывания фокусов. Ее подарил мне мой дядя.

— Довольно! К черту вашего дядю! — взорвался я. — Немедленно ложитесь и держитесь тихо до приезда медиков, а затем мы поедем в госпиталь.