Жена Лесничего

Вайнштейн Стелла

Как бы Милисент не хотела обмануть окружающих напускной сердитостью, Чармейн слишком хорошо умела читать мелкие знаки. Ей не нужно было ни о чем расспрашивать девушку, Чармейн и так видела своими глазами, что за уродливый незаживающий шрам оставил Юстас на душе новой лесничей.

При резком звуке Милисент вздрагивала всем телом. Если не получалось с первого раза перенять нужный для лесничества навык, она и мучилась безмерно и считала себя никчемным существом. У Милисент выработались странные ритуалы — она повсюду носила за собой в кармане

увесистый камень. Чармейн догадывалась, для чего он предназначен.

Она видела в Милисент отражение своего несчастья, испытывала к ней теплые, почти материнские чувства. Над Чармейн прошлое давно перестало клубиться сизой тучей, а чувства к Тейлу потихоньку перегорели. И любовь и ненависть. Милисент все так же жила в оковах поступка Юстаса, тот тенью следовал за ней, заставлял вспоминать о себе десятки раз за день и всю ночь напролет.

Не смотря на искреннюю симпатию, Чармейн не сумела найти к Милисент подход. Начинать прямой разговор не хотелось, уж слишком строгую отповедь она получила в прошлый раз. Рассказать о своем опыте с Тейлом казалось глупым и наигранным: Милисент подумает, будто Чармейн специально придумала похожую историю.

Интересно, лес свел их вместе по случайности, или существуют потаенные причины?

На последнем месяце Чармейн стала страдать от болей в пояснице и частых схваток. Она плохо спала, так как в любом положении что-то давило или тянуло. Ей уже давно хотелось избавиться от бремени, получить вместо огромного живота теплого ребеночка у груди.

— Вот тогда высплюсь! — говорила она Дэмиену, тяжело перекатываясь с боку на бок.

Тот лишь иронично улыбался приподнимая бровь. Когда это младенцы давали роздых родителям?

Чармейн возмущенно одернула мужа.

— Что? Разве ты не будешь иногда укачивать его вместо меня?

— Смешной бельчонок. Я готов помогать тебе во всем, но кормить грудью ребенка ты будешь сама.

Чармейн покраснела. В последние дни грудь налилась, а в платья пришлось класть тряпицу чтобы лиф не становился влажным.

— Дэмиен, — плаксиво сказала она. — Может все-таки мне стоит вернуться в Вирхольм? Я не хочу рожать одна.

— Ты не будешь одна. Я буду рядом и помогу во всем.

— Разве ты умеешь принимать роды? Я слышала ужасные истории о море крови и ужасных криках, — она скорбно поджала губы. — Боюсь, тебе не стоит это видеть.

— По-поводу первого возражения: да, Чармейн, я умею принимать роды и делал это не раз. А во-вторых, позволь мне решать самому, что я хочу или не хочу видеть. Я ни в коем случае не оставлю тебя одну в такой момент. Особенно на попечительство наших родителей.

Чармейн подумала о своем и усмехнулась.

— Моя мама позовет лучших врачей, но потом отберет ребенка под любым предлогом.

— А моя в самый ответственный момент зальется слезами и оставит тебя разбираться самой.

Они обменялись невеселыми взглядами. Чармейн вцепилась в мужа и умоляюще попросила:

—

Обещай, что все забудешь! Обещай!

— Есть вещи, которые никогда не забываются. Я дам только те обещания, которые не намерен нарушать.

Чармейн крепко обняла мужа. В глубине души она была рада, что именно он будет рядом в ответственный момент. Никому другому она не доверяла. А Дэмиен почувствует, если что-то пойдет не по плану, сможет попросить помощи у леса или воспользоваться своей магией, о которой он почти не упоминает в повседневной жизни. Как хорошо, что она может рассчитывать на него.

***

Милисент вживалась в лесничество с мучением. Пока Чармейн была рядом она еще как-то справлялась. Всегда можно было посмотреть на нее и спросить совета. Милисент не хотелось брать на себя ответственность за благополучие целого города. Эта ноша была слишком тяжела. Стоило подумать о неведомом Ахтхольме, как руки начинали дрожать, а к сердцу подкатывалась паника. В эти моменты Чармейн отстраняла новую лесничую в сторону и все делала сама.

Милисент не могла решить для себя — Чармейн справляется, потому что не думает о других или настолько уверена в своих силах?

Теперь Чармейн дома, готовиться стать матерью. Милисент подавила недостойное чувство зависти. Так и должно быть. Счастливые люди существуют рядом с несчастными. Не всем достается поровну земных благ и с этим нужно научиться жить.

Чармейн красавица, дочь мэра, живет в счастливом браке. Она, наверное, не знала настоящего горя в своей жизни. Да, говорили в городе, что с ней что-то случилось, раз она подурнела и осунулась, но видимо ничего серьезного, ведь сейчас она вновь весела как певчая птичка. Хотя Милисент, право, позорно засматриваться в замочную скважину на чужую семью.

Огонек под ребрами настоятельно горел, гнал ее вперед, но Милисент не могла понять куда и от этого чуть не плакала. Она кружила по тропам, продиралась сквозь кусты, брела по ручью, но пламя не становилось сильней.

«Никчемное существо,» — окрестила она себя и опустилась без сил под красноватой глыбой. На чистом небе светило солнце, воздух был морозным и чистым. Задание свербело, не давая забыть о себе. Милисент глотала злые слезы. Наконец она запрокинула лицо к солнцу, глубоко вздохнула.

«И воздуха не возникнет спаситель, готовый сделать работу за меня. Годна или никчемна, у Ахтхольма другой нет.»

Она побрела дальше, уверенная, что идет в неправильном направлении. Ноги гудели, но это было мелочь по сравнению с угрызениями совести.

«Чармейн советовала в этих случаях обнять дерево. Мне терять нечего, можно попробовать.»

Милисент обняла колючее дерево-канделябр. Его ствол покрывали как шерстью плотные игольчатые листья направленные вниз. Они не кололись, и Милисент плотно прижалась к дереву щекой.