Жена Лесничего

Вайнштейн Стелла

— Я уж думала, смогла от тебя избавиться.

— Дерзишь, Чармейн? Я ведь знаю, что скрывается за твоей бравадой.

Чармейн отвернулась от него и попыталась сосредоточиться на бедном волке, почившем с неделю назад. Руки дрожали, ее накрыла нервная дрожь, как всегда случалось в присутствие эльфа. Чармейн солгала, она никогда не забывала о том, что Тейл рядом. Увы, она думала о нем чаще, чем тому полагается. И почему он появился именно сейчас, когда она в грязи с головы до ног воняет как выгребная яма?

— Ты все еще любишь меня, Чармейн, — ласково сказал эльф, не убирая протянутой руки. — Ты победила, доказала, что

сильней и можешь уйти. Но я не отступлюсь от тебя.

— Ты все продолжаешь говорить так, будто между нами была минутная размолвка, — сказала Чармейн, сжав зубы. — А я уже давно замужем за другим.

— Зачем лицемерить? Тут только мы вдвоем. Ты всегда любила и будешь любить одного меня. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

Чармейн потупила взгляд и продолжила тащить тушу. Да, Тейл не просто красив, он как ожившая сказка слепит глаза и манит до одури. Невозможно поверить, что он сидит напротив, протянув руку, а она отказывается. Невероятно! Когда он рядом, то будто и не было синяков между ляжками и слов, что ранят до крови. Смотрит будто она единственная, и так легко поверить!

— С Демьяном слаще, — сказала она, чтобы вывести его из себя.

Ласковая улыбка тут же померкла. Тейл вытянулся, возвышаясь на берегу над согнувшейся в ручье Чармейн, скрестив руки на груди.

— Убогая дурнушка, — процедил он. — Жестокая и грубая, как и все люди. К вам нельзя по хорошему, не поймете. Оставайся в болоте, там тебе и место.

Вот ханжа! Тейл смеет звать ее жестокой? Он сам только что сказал ужасные вещи, это не считается? Как хорошо, что она осмелилась дерзить ему. Маски сорваны и правда проступила на свет. Он считает ее убогой, он считает ее уродливой. Он ни во что ее не ставит и не ставил никогда.

Но и Чармейн поняла что-то важное о самой себе. Ей сейчас больно. Пусть она готовилась к грубости со стороны Тейла, все-таки не говорят мужчинам о соперниках, но его слова задели ее самые слабые места. Сумели проникнуть внутрь, растечься зеленым ядом по жилам.

И тут ей захотелось отомстить. Заставить считаться с ней.

Она ничего не ответила Тейлу, только продолжала смотреть прямо в глаза с жутким оскалом. А мысленно представляла, как дунет в него из трубочки — главное оцарапать, серебро доделает остальное, так папа сказал. И не будет больше Тейла с его издевательской улыбочкой. Исчезнет угроза ребенку, а с ней и тревога по поводу будущего. Чармейн отомстит за свои обиды…

Чармейн смотрела на Тейла и выбирала место, куда бы прицелилась — прямо в наглые глаза или может в живот или грудь, так понадежней будет.

Чармейн представила, как торжествующе встанет над бездыханным телом Тейла. И тут ей стало тошно, потому что мертвые глаза и бессильно раскинутые руки нарисовались с жуткой яркостью.

Не будет больше лесного короля. Юстас сможет вернуться через пещеру, если никто не займет место стража. И Кувшинка останется совсем одна. Будет оплакивать брата на озере у хижины заунывной песней при свете звезд. И Чармейн будет иногда вспоминать ее. Особенно лучистый взгляд, полный жажды жизни, когда он оборачивался к ней, увлекая за собой в чащу леса.

Вся вина Тейла в том, что он не любил Чармейн. Этого недостаточно для смертного приговора.

Эльф поморщился и устало потер переносицу. Вновь протянул ей руку предлагая помощь выбраться из ручья.

— Не пойму, почему я сказал эти ужасные вещи. Ты умеешь вывести

меня из равновесия. Если хочешь продолжать жить во лжи, то свободна в своем выборе. Только однажды, Чармейн, ты придешь ко мне по собственной воле, и я припомню твои слова.

Она наконец выбралась из ручья. Тейл подошел и принял у нее из рук труп волка. Бережно, без всякой брезгливости. Прижал к груди, сказал короткое прощание вольному духу животного и растворился меж деревьев.

Чармейн осталась одна в студеной луже, измазанная грязью, воняющая протухшим мясом. Она чувствовала себя отвратительно. За некрасивое сравнение с Дэмиена с Тейлом, за кровожадные мысли, которые больше подошли бы Юстасу. А еще больше, потому что ей захотелось окликнуть Тейла и пройти вместе с ним по тропинке.

И это было ужасней всего. Предательство по отношению к мужу, даже мысленное отзывалось ноющей болью во всем теле. Она не достойна лесничего.

Придумать бы что-то загладить вину… Нет. Хватит идти дорогой лжи. И так она слишком долго скрывала замыслы родителей. Дэмиен должен знать все, а затем принимать решение с открытыми глазами. Как сказал Тейл — «свободна жить во лжи?». Он ошибается, Чармейн так жить не будет.

Она направилась к хижине, раздираемая сомнениями. И вдруг на одном из поворотов тропы почуяла как внизу живота толкнулся ее малыш. Она села на траву, прижала ладонь к низу живота и замерла от счастья. Мир больше не казался большим и полным несправедливостей. Щеку ласково гладили косые лучи солнца, под ладонь стелилась мягкая трава. На ее плечо присела птичка и завела долгую трель, сложную и заливистую. Малыш толкнулся опять — легонько, будто бабочка хлопнула крылышками.

Как вдруг, солнце за сомкнутыми веками перекрыла тень. Чармейн дернулась, открыла глаза и увидела над собой лицо с большими карими глазами, полными губами и мощным подбородком. Дэмиен! Она еще не привыкла к нему без бороды.

— Пойдем, бельчонок. Нам нужно срочно встретиться с лесничим Ахтхольма.

— Что случилось? Раньше ты не говорил о нем ни слова.

— Ему нужна наша помощь.

Вирохльм и Ахтхольм, города братья. По преданиям, оказались за завесой одновременно. Лес одарил обоих каменными домами, плодородными полями, долгой жизнью в относительном здравии. Взамен — договор. Его каждый ребенок знал с детства и мог рассказать наизусть, благо пунктов немного. В обязанностях: назначить лесничего в лес, никто не ходит в лес без разрешения, о увиденном там молчать. Причинять вред друг другу и природе запрещалось, как и носить оружие. Последний пункт Чармейн нарушила, пусть и частично. Трубка и стрела по разным шкатулкам пылятся на верхней полке в хижине.

В остальном — полная свобода. И тут два города пошли разными путями. В Вирхольме чтили христианство. Ходили по воскресение на мессу, соблюдали заповеди, отмечали праздники. Уважение к лесу проявлялось в украшении домов и одежды. Пусть вера перестала занимать центральную часть жизни, но отступиться от нее казалось кощунством. Тем более, что нынешняя привольная жизнь в сытости и богатстве считалась Вирхольмцами наградой за праведную жизнь.

В Ахтхольме — наоборот. Христианство отринули полностью, а за божество стали чтить Хозяина леса. Пели ему песни, приносили жертвы, устраивали летние празднества. Молодые девушки с венками из лент водили хоровод подле опушки, оставляли корзины полные даров. Мечтали о встрече с фейри.