Желанный царь

Чарская Лидия Алексеевна

— Что с Михайлушкой? Что с князем моим? Говори!.. Убили его, Миша? — произнесла она диким, чужим голосом, едва шевеля губами.

Миша молчал. Только лицо его побледнело еще сильнее да плотно сомкнулись трепетные губы.

Тогда Иван Никитич, выступив вперед, подошел к Тане.

— Княгинюшка, племянница родимая! — произнес он, едва ворочая языком. — Мы с Мишей ехали из думы, видели все происшедшее… Столкнулись наши с ляхами у самых ворот Кремля… Дошло до боя… А нашим на подмогу из ляпуновского отряда смельчаки ринулись и сшиблись… С поляками. Не дали обижать невинных… Твой князь Михаила с братом

Никитой верховодили схваткой. При нас упал князь Михаила… Кровь хлынула ручьем… Брат его подхватил на руки…

Но Таня уже не слышала его… Как подстреленная птица, упала она на руки подоспевшим матери и брата. Без крика, без стона… Только белая-белая как снег…

— Да что ты, Танюша, Бог с тобой… Може, жив еще он… Танюша, Танюша?! — испуганно, упавшим голосом лепетал Иван Никитич, бросаясь к племяннице.

И когда вбежал вслед за тем в горницу князь Никита Кофырев-Ростовский, с искаженным страданием лицом, юное сердечко, разбившееся от горя, уже не стучало в груди у Тани…

Молодая княгиня Кофырева-Ростовская без слез и без жалоб отошла в вечность…

Глава II

Три дня горела Москва… То и дело вспыхивали кровавые схватки на улицах…

Гонсевский, оставив на произвол судьбы Белый город и Москворечье, выгоревшие почти наполовину, с поляками и теми боярами, которые держали сторону Владислава, заперся в Кремле и хозяйничал там как дома.

Таким образом, Кремль и Китай-город оказались отрезанными.

Земское ополчение неразрывным кольцом оцепило столицу. Прокопий Ляпунов занял Симонов монастырь, князь Трубецкой из Калуги пепелище Белого города, а Заруцкий с казаками ежечасно меняли места, выискивая слабые пункты осады.

Не успевшие выехать в свои иногородние вотчины бояре с семействами поневоле очутились запертыми за крепкими стенами Кремля. Романовское подворье оказалось в центре осажденного города.

Очутились запертыми в своем старом родовом гнезде и бояре Романовы.

* * *

Печально опустив на руку кудрявую голову, сидит в своей горнице юный стольник бывшего царя Василия Шуйского Михаил Романов.

Грустно его красивое лицо. Блестят то и дело набегающими слезами мягкие карие глаза мальчика.

Несколько дней назад схоронил он вместе с убитым юным князем Кофыревым-Ростовским и свою умершую сестру, княгиню Таню. Старица-мать день и ночь не осушает слез по своей безвременно погибшей дочери… Ушел биться за спасение Москвы от поляков старший князь Кофырев-Ростовский. Прежде нежели присоединиться к полкам князя Трубецкого, он поклялся при Мише перед святой иконой жестоко отплатить ляхам за смерть любимца, младшего брата…

Просился было снова в ополчение следом за своим свойственником у матери и Михаил. Но старица Марфа только тихо застонала в ответ на эту просьбу и залилась горючими слезами. И дрогнуло любовью и жалостью сердце отважного мальчика…

Мог ли он оставить мать, осиротевшую, несчастную, в то время, когда умерла сестра, когда отец томится в плену у ляхов в далеком Мариенбурге?

Но все же рвалась душа Миши в войско… Кипела обидой за родину юная кровь… Прокопий Петрович Ляпунов, раненный в бою князь Трубецкой, Пожарский

и даже разбойник казак Заруцкий казались ему героями, сказочными богатырями, пришедшими спасти Москву и ее святыни, а тем самым и всю Святую Русь…

Об этом думал Михаил целыми днями, о том же размышлял и сейчас, сидя в одиночестве у себя в светлице. Пострадать за спасение Москвы, за веру православную — вот какова была мысль, не дававшая покоя мальчику. Длинный весенний день близился к концу, а Михаил и не думал ложиться… В раскрытые окна горницы вливался свежий апрельский воздух… Юным весенним дыханием дышала земля…

Едва зеленела первая травка в саду, зеленая, свежая, невольно радующая взор.

А мысли Михаила были так унылы и печальны! Легкое покашливание у дверей заставило мальчика отрезвиться от них.

— Ты, Сергеич?

Это был он, верный дядька-дворецкий, осунувшийся и постаревший за последние годы до неузнаваемости.

Сейчас лицо старика носило следы только что пережитого волнения. И, глянув на него, Михаил замер от какого-то ужасного предчувствия нового несчастия.

— Што еще? Матушка? Здорова ли? — трепетными звуками сорвалось с уст Миши.

— Слава Господу, здорова старица-боярыня… А только святителю нашему грозит несчастье! — шепотом, с мертвенно-бледным лицом произнес старик.

— Владыке Гермогену? — переспросил Михаил и стремительно вскочил с места.

Миша горячо и беззаветно любил патриарха!

В дни несчастий, Филаретова плена, когда тушинские приверженцы напали на Ростов и увезли к вору митрополита Ростовского, и теперь, когда Филарет Никитич, отправленный в качестве почетного посла к королю Сигизмунду, был заключен под стражу, юный Михаил находил утешение у патриарха Гермогена, ласкавшего его, как сына. Часто бывал Миша у владыки в Чудовом монастыре, куда ляхи, с Гонсевским во главе, заперли Гермогена, продолжавшего рассылать грамоты по всей Руси с воззванием к городам подниматься и присоединяться к земскому ополчению… Немудрено поэтому, что сильно испугался мальчик за любимого патриарха.

— Што с владыкой? — испуганно произнес Миша, хватая дрожащей рукой Сергеича. — Жив ли?

— Жив, жив! Успокойся, боярчик желанненький, а только видел я, што окаянный Мишка Салтыков, с Гонсевским-гетманом да с приспешниками своими, што Сигиманду проклятому прямят, подъехали к Чудовской обители. Не к добру это, боярчик, в такой поздний час, не к добру!

— И дядя Иван с ними? — трепеща всем телом, спросил Миша.

— Не! Какое! Нешто Иван Никитич был когда заодно с ляшскими доброхотами? Завсегда он противу Владислава шел!.. Да то и худо, што нет его с ими, не приведи Господь, вызволять владыку из несчастья некому будет…

— Пойдем, Сергеич! — решительно, почти резко сорвалось с уст Миши.

— Куда ты? Господь с тобою! К владыке все едино не пустят. Под семью замками заперт владыка. Себя только погубишь, дитятко!

— Я говорю, пойдем!

Миша точно окреп, вырос в эти минуты. Глаза его сверкали, губы сжались. И в его детском лице старый Сергеич неожиданно заметил черты энергичного и стойкого Филарета Никитича.

— Да куда ж пойдем мы, дитятко? — растерянно продолжал Сергеич. — Да и матушка-старица, не ровен час, хватится, обеспокоится, не приведи Господь!