Жатва
Шрифт:
Никакого ответа. Лишь глубокое дыхание и протяжный вздох.
Эбби уходила из отсека, чувствуя себя еще более раздавленной и бесполезной. Она почти ничем не могла помочь Мэри Аллен. Обещание избавить от боли — предел возможностей. Только это, а дальше — просто не мешать природе делать свое дело.
Открыв карточку Мэри, она написала: «Пациентка высказывает желание умереть. Предписано увеличить дозы сульфата морфина для снятия боли. Изменить код состояния на „Не реанимировать“». К этому Эбби добавила направление на перевод в другую палату и отдала карточку Сесили — медсестре,
— Пусть она хотя бы не мучается от болей, — сказала Эбби. — Титруйте дозу морфина. Вводите столько, сколько потребуется, чтобы она могла спать.
— И каков верхний предел?
Эбби задумалась. Грань между освобождением от боли и бессознательным состоянием, между сном и комой была совсем тонкой.
— Никакого верхнего предела. Поймите, Сесили: она умирает. Она хочет умереть. Если морфин облегчает ее состояние, мы не должны ей отказывать. Даже если это и приближает ее конец.
Сесили кивнула. В ее глазах Эбби прочла молчаливое согласие.
Эбби уже направилась к другому отсеку, когда медсестра ее окликнула.
— Что-нибудь еще?
— Я… я просто хотела вам сказать. Вы должны знать, что…
Сесили беспокойно оглядела помещение. Медсестры видели, что она стоит рядом с опальным доктором Ди Маттео. Видели и ждали.
— В общем, я хочу, чтобы вы знали… Мы думаем… вы с доктором Чао сделали правильно, отдав сердце Джошу О’Дею.
Эбби заморгала, борясь с подступающими слезами.
— Спасибо, — прошептала она. — Огромное вам спасибо.
Только теперь, оглянувшись по сторонам, Эбби увидела одобрительные кивки других медсестер.
— Вы, доктор Ди Маттео, — одна из лучших ординаторов, с кем мы работали, — продолжала Сесили. — Мы хотим, чтобы вы знали и это.
И вдруг со всех сторон раздались аплодисменты. Эбби потеряла дар речи. Она стояла, растерянно прижимая к груди карточку. Все медсестры реанимации хирургического отделения аплодировали ей. Они устроили Эбби настоящую овацию.
— Я требую, чтобы ее убрали из ординаторов и выгнали из Бейсайда, — сказал Виктор Восс. — И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы этого добиться.
За восемь лет, проведенных на посту президента клиники Бейсайд, Джереми Парр повидал достаточно кризисных ситуаций. Две забастовки медсестер, несколько судебных дел о врачебных ошибках, каждое из которых тянуло на многие миллионы штрафных выплат. Однажды активисты движения «Право на жизнь» устроили в вестибюле клиники настоящий шабаш. Джереми приходилось видеть разгневанные лица. Но с такой неистовой, клокочущей яростью, перекосившей лицо Виктора Восса, он сталкивался впервые. В десять часов утра Восс явился к нему в кабинет, сопровождаемый двумя адвокатами, и потребовал созвать совещание. Время двигалось к полудню, и теперь в кабинете Парра сидели вызванные им Колин Уэттиг — руководитель хирургической ординатуры, а также юрист клиники Сьюзен Касадо. Ее Парр пригласил по своей личной инициативе. Хотя пока не было и речи о судебном разбирательстве, президент клиники решил подстраховаться. Отнюдь не лишняя предосторожность, когда имеешь дело с таким могущественным человеком, как Виктор Восс.
— Моя жена
— Доктор Ди Маттео стажируется всего второй год, — ответил Уэттиг. — Сама она ничего не решала. Решение было принято нашим старшим ординатором доктором Чао. Она больше не работает в клинике.
— Я требую уволить и эту… доктора Ди Маттео.
— Ее не за что увольнять.
— Так найдите повод вышвырнуть ее из клиники!
— Доктор Уэттиг, — спокойным, рассудительным тоном начал Парр, — нужно найти основание для прекращения ее стажировки.
— Нет таких оснований, — гнул свою линию Генерал. — Все ее поступки, все сделанные ею выводы профессионально безупречны. Более того, они все задокументированы. Мистер Восс, я вполне понимаю, как вам сейчас тяжело. В таком состоянии всегда хочется возложить на кого-то вину и потребовать наказания. Но мне думается, ваш гнев направлен не туда. Истинная проблема кроется в нехватке донорских органов. Тысячам людей требуется пересадка сердца, но операции делают единицам. А теперь представьте последствия увольнения доктора Ди Маттео. Она может подать встречный иск. Дело приобретет более широкую огласку. Соответствующие инстанции начнут копать и задавать вопросы. В частности, они спросят, почему семнадцатилетний парень с самого начала не получил предназначенное ему донорское сердце.
Восс сердито сопел.
— Боже мой, — пробормотал Парр.
— Вы понимаете, о чем я говорю? — спросил Уэттиг. — Дело получит скверный оборот. На нашу клинику упадет тень. Мы вовсе не хотим давать газетчикам пищу для статей. А статьи обязательно появятся, и в них будет намек на классовую войну. Еще одна история о вопиющей несправедливости, проявленной к неимущим. Именно так это и подадут населению. И никто не захочет разбираться, так это на самом деле или не совсем так.
Уэттиг вопросительно посмотрел на собравшихся. Все молчали.
«Наше молчание говорит больше, чем многочасовые речи», — подумал Парр.
— Нам совсем не нужно, чтобы у людей возникло искаженное представление о клинике, — сказала Сьюзен. — Мало того что это нанесло бы удар по нашей репутации. Один намек на торговлю донорскими органами — и пресса нас уничтожит.
— Вот я и пытаюсь объяснить мистеру Воссу, как все это выглядит, — подхватил Уэттиг.
— Мне плевать, как это выглядит, — заявил Восс. — Эти двое украли сердце.
— Мистер Террио написал заявление о целенаправленной передаче, обозначив получателя.
— Это сердце гарантировали моей жене.
— Гарантировали? — переспросил Уэттиг и хмуро посмотрел на Парра. — Почему меня не поставили в известность?
— Решение было принято до поступления миссис Восс в клинику, — зачастил Парр. — Полное совпадение всех проб и анализов.
— И с организмом того мальчишки — тоже, — парировал Уэттиг.
Восс вскочил на ноги:
— А теперь послушайте, что я вам скажу. Из-за какой-то Эбби Ди Маттео моя жена умирает. Вы меня плохо знаете. Вредить мне и членам моей семьи крайне опасно. Еще никому это не сходило с рук!