Жатва
Шрифт:
– Вы курите?
– спросил мистер Джеймс Хартхаус, когда они подошли к гостинице.
– Еще бы!
– сказал Том.
Долг вежливости обязывал его пригласить Тома подняться наверх, а Тому долг вежливости предписывал принять приглашение. Прохладительный напиток, приноровленный к жаркой погоде, - и притом достаточно крепкий, - и табак более редкого сорта, чем можно было приобрести в здешних краях, быстро возымели благотворное действие на состояние духа Тома, развалившегося в углу дивана, и преисполнили его еще большим восхищением к новому другу, занявшему
Накурившись, Том разогнал табачный дым и внимательно посмотрел на мистера Хартхауса. "Незаметно, чтобы он заботился о своей одежде, - подумал Том, - а как отлично он одет. Сразу видно светского щеголя!"
Мистер Джеймс Хартхаус, случайно встретившись с Томом глазами, заметил ему, что он ничего не пьет, и небрежным движением собственноручно наполнил его стакан.
– Спасибо, - сказал Том.
– Спасибо. Ну, мистер Хартхаус, нагляделись вы сегодня на старика Баундерби?
– Том подмигнул и с хитрой миной посмотрел поверх стакана на своего собеседника.
– А он очень славный малый, - отвечал мистер Джеймс Хартхаус.
– Вы так думаете?
– сказал Том и еще раз подмигнул.
Мистер Джеймс Хартхаус улыбнулся; поднявшись с дивана, он стал напротив Тома, спиной к пустой каминной решетке, и, попыхивая сигарой, глядя на него сверху вниз, сказал:
– Занятный вы шурин!
– Вы, очевидно, имеете в виду, что старик Баундерби занятный зять, отпарировал Том.
– И злой же у вас язык, Том, - сказал мистер Джеймс Хартхаус.
Как лестно быть на короткой ноге с таким бесподобным жилетом; и слышать дружеское "Том", произнесенное таким приятным голосом; и, едва успев познакомиться, непринужденно болтать с такими холеными бакенбардами! Том был доволен собой сверх всякой меры.
– Я и не скрываю, что не люблю старика Баундерби, - сказал Том.
– Я всегда за глаза называл его так, как сейчас, и думал о нем то же, что думаю сейчас. Не стану я вдруг разводить церемонии вокруг старика Баундерби. Поздновато начинать.
– Со мной это не страшно, - сказал Джеймс, - а вот при его жене надо бы, знаете, поостеречься.
– При его жене?
– сказал Том.
– Это при моей сестре Лу? Ну как же! И, захохотав, он глотнул еще немного прохладительного напитка.
Джеймс Хартхаус по-прежнему стоял перед камином, все в той же ленивой позе, посасывая сигару со свойственной ему непринужденной грацией и приветливо глядя на щенка, - он явно чувствовал себя в роли демона искусителя, который парит над намеченной жертвой и знает, что по первому требованию она отдаст ему всю душу. Щенок и в самом деле поддавался его обаянию. Он глянул на Джеймса Хартхауса подобострастно, потом глянул восторженно, потом глянул дерзко и вытянул одну ногу вдоль дивана.
– Моя сестра Лу?
– повторил Том.
– Да она никогда не любила старика Баундерби.
– Это прошедшее время, Том, - заметил мистер Джеймс Хартхаус, стряхивая мизинцем пепел с сигары.
– А мы живем в настоящем.
– Глагол "не любить". Второе спряжение. Изъявительное наклонение, настоящее время.
– Очень мило! Остроумно!
– похвалил Джеймс Хартхаус.
– Но вы, конечно, шутите.
– Вовсе не шучу!
– воскликнул Том.
– Даю честное слово! Неужели вы, мистер Хартхаус, и вправду думаете, что моя сестра Лу может любить старика Баундерби?
– А что же, милый друг, я должен подумать, когда вижу счастливых супругов, между коими совет да любовь?
К этому времени уже обе ноги Тома вытянулись на диване. Если бы его вторая нога еще не водворилась там, когда его назвали милым другом, он непременно задрал бы ее. Но, испытывая потребность как-то отметить этот знаменательный момент разговора, он разлегся на диване, опершись затылком на валик, и, с деланной небрежностью попыхивая сигарой, поворотил свою простоватую физиономию и несколько мутные глаза в сторону собеседника, который смотрел на него таким беспечным и в то же время таким властным взором.
– Вы же знаете нашего родителя, мистер Хартхаус, - сказал Том.
– Так и незачем вам удивляться, что Лу вышла за старика Баундерби. Она никогда никого не любила, родитель предложил ей старика, она и вышла за него.
– Редкостное послушание в такой привлекательной женщине, - сказал мистер Джеймс Хартхаус.
– Да. Но, может быть, она и не послушалась бы, и вообще это не сошло бы так легко и просто, если бы не я, - отвечал щенок.
Искуситель только поднял брови, но это заставило щенка продолжать.
– Это я убедил ее, - сказал он с важностью, тоном превосходства. Меня сунули в банкирскую контору старика Баундерби (куда я вовсе не стремился), и я знал, что мне там придется несладко, если старик Баундерби останется с носом. Я и сказал ей, каково мое желание, и она его исполнила. Ради меня она все бы сделала. Очень мило с ее стороны, правда?
– Просто замечательно, Том!
– И то сказать, для нее это не имело такого большого значения, как для меня, - рассудительно продолжал Том, - ведь от ее брака зависела моя свобода, мое благополучие и, пожалуй, даже карьера. У нее же другого жениха не было. А оставаться дома - это все равно что в тюрьме сидеть, особенно после того, как я уехал оттуда. Вот если бы она из-за старика Баундерби отказала любимому человеку, - тогда другое дело. Но все-таки она поступила очень хорошо.
– Уж куда лучше! И она так при этом спокойна.
– Она, как все женщины, - со снисходительным высокомерием отвечал Том.
– Женщина повсюду может ужиться. Она привыкла к своему положению и не тяготится им. Так ли, этак ли, ей все равно. И потом, хоть Лу и женщина, она все же не совсем обыкновенная женщина. Она может вдруг уйти в себя и целый час о чем-то думать - я сам сколько раз видел, как она молча сидит у камина и смотрит в огонь.
– Понятно. Сама находит, чем развлечься, - заметил Хартхаус, лениво затягиваясь дымом.