Жара

Ротман Ральф

— Спасибо тебе за пакет.

Теплое дуновение коснулось его лба. Летучие мыши проносились по воздуху с такой скоростью, словно это были и не мыши, а только мысли о них. В многоэтажных домах со ступенчатыми фронтонами, стоявших на другом берегу канала, света в окнах еще не было, не считая светящихся телевизионных экранов. Судя по быстрой смене кадров и синхронному изменению картинки, все смотрели одну и ту же программу. Женщина стояла у воды и грызла яблоко. Она стояла босиком, пальцы выступали за край гранита над скосом дамбы, и она догадывалась, что он смотрит на нее. Не оборачиваясь, она надела платье, подол сзади слегка

оттопыривался.

— Откуда вы знали, что у меня тридцать восьмой размер?

Светлый голос, почти никакого акцента. Остаток яблока полетел в канал, и тут же по воде заскользил один из лебедей, выплывая из-под ветвей, и схватил клювом огрызок Де Лоо пожал плечами.

— В моем возрасте достаточно лишь взглянуть разок.

Она села рядом с ним, скрестила ноги, легкая ткань скользнула промеж колен; когда он повернул голову, в шершавой коре осталось несколько его волос. Люцилла вытащила из рюкзака пачку табака.

— Джинсы и пуловер тоже в самый раз, — сказала она. — А про сандалии и говорить нечего.

Она не была писаной красавицей, во всяком случае, на первый взгляд или в расхожем, житейском смысле. Ее лицо было слегка круглым или казалось таким, крепкие широкие скулы, на носу, у самой переносицы, шрам, словно след от перелома, что выглядело даже пикантно. Пухлый рот, верхняя губа вздернута, открытый приятный лоб, а в глазах мягкий свет и интеллигентность.

Она вытащила из пачки самокрутку. Ее курчавые, доходившие до плеч волосы, видимо, не слушались ни расчески, ни щетки для волос и подчинялись только ее пятерне. Она щелкнула зажигалкой, затянулась, вбирая пламя в цигарку, и тут же с силой вытолкнула его, резко выдохнув. В мочках ушей сверкнули крошечные золотые блестки. Она откинула голову, выпустила дым.

— Только бюстгальтер немного великоват. У меня размер семьдесят пять А, а не В.

— Ах, вот как!

— Но это неважно. Я все равно их редко ношу. А если надену, то будет где заначку от налогов припрятать…

— Будет — что?

— Забудь. Глупая польская шутка, я даже объяснить не могу. А чьи это вещи?

Он промолчал. Месяц поднялся выше, мимо проплыла серая полицейская лодка, а она опять затянулась самодельной сигареткой, уставилась перед собой и выдохнула дым открытым ртом. Наконец она кивнула и улеглась на траву, зажав платье между колен.

Послышались ленивые звуки гитары, кто-то играл как во сне. Нежные далекие звуки; по воде плыли стоймя пивные бокалы, легонько касаясь друг друга, словно кто воткнул их туда. Ей, видимо, мешал свет, она прикрыла глаза рукой, и он почувствовал запах ее подмышек — терпко-сладковатый, соленый и полный страха.

Лебедь, съев остатки яблока, расправил крылья, захлопал ими по воде, попробовал взлететь, оставляя впечатление, что лишь пробежал часть расстояния по глади канала. Когда он попадал в полосу света от берегового фонаря, на лапках ярко вспыхивали красные перепонки. Он вытянул шею, раскрыл клюв, отчаянно захлопал крыльями, произведшими странный механический шум, словно они крепились к телу шарнирами. Но взлететь ему так и не удалось, миновав два-три дома, он оставил свои попытки. С шумом ворвавшись в тень под мостом, он вспугнул там несколько уток.

С плавучего ресторана, где шла попойка, послышалось пение подвыпивших людей, пронзительные звуки, словно царапали по железу. Что-то с треском сломалось. Но Люцилла только улыбалась,

словно ее занимала какая-то счастливая мысль, она сняла руку с лица и посмотрела на него. Безупречные зубы. Девственной белизны, как снег.

— У тебя есть ванна?

Он ничего не сказал, только кивнул, и она выпрямилась, заправила несколько прядей за уши. Она потрепала по загривку собаку, лежавшую рядом с ней, и та сразу перевернулась на спину, клацнула зубами, пытаясь схватить ее за руку, а она, не поднимая головы, сказала:

— Ну, тогда пошли, что ли?

Напротив, между стволами платанов, раздались сигналы велосипедных звонков, и свет передних фар, а затем задних красных пересек неровную из-за корней дорожку — линия прыгающих огоньков прочертила воду канала. Де Лоо встал, вскинул на плечо ее рюкзак, а она повесила на шею тяжелые зашнурованные гриндерсы.

Бинго зарычал и кинулся в прибрежные кусты, иногда они видели, как мелькает между ветвями его белое пятно и сверкают глаза, а Люцилла тихонько насвистывала про себя, вытянув слегка губы. Ее скулы мерцали в серых сумерках, словно высвеченные серебряным блеском луны, и она опять почувствовала на себе его взгляд, во всяком случае, ее бедра не преминули отреагировать на это. Она шла почти беззвучно в своих плоских сандалиях, и подол ее платья, легкий, как тень, летал то влево, то вправо.

Перед кафе «Две луны» кельнер составлял столы, приковывая их цепочкой к перилам новой террасы; внутри темного помещения, между нагроможденными друг на друга стульями, сидели перед компьютером повара. Ворота во двор дома были открыты, выключатель в подъезде не работал, но лунный свет добивал и сюда, и они молча поднимались по лестнице. Тихонько поскрипывали кожаные ремни рюкзака, а когда они добрались до пятого этажа, то услышали повизгивание Бинго, песик застрял где-то на нижних этажах. Люцилла перегнулась через перила и попыталась успокоить его; польские слова звучали так нежно, словно это был шепот лунного света, но Бинго не поддался на уловку. Тогда ей пришлось вернуться и взять его на руки.

В квартире Де Лоо открыл балконную дверь и все окна и включил бойлер. Он разбил спекшийся в комки в старой пластиковой банке чистящий порошок и поискал губку. В изгибе трубы под раковиной он нашел щетку и, отчистив ванну, сполоснул ее и оставил наполняться водой; фыркая и обдавая его паром, горячая вода заструилась из широкого крана, а он открыл запотевший стенной шкафчик с зеркальной дверкой, извлек оттуда ароматическое масло для ванны и поставил рядом с мыльницей.

Потом прошел в гостиную, где работал телевизор, а собачонка грызла на софе угол кожаной подушки. Люцилла стояла на балконе и смотрела вниз. В фонтане на Урбанштрассе журчала, стекая из верхней чаши тоненькими струйками, вода, сверкая в лунном свете, словно нитки жемчуга.

— Красивая квартира, — сказала она, не оборачиваясь. Положив руки на парапет, она стояла и чесала одну ногу другой, потом кивнула в сторону телевизионной башни по ту сторону крыш. — Там наверху крест, ты это знаешь? Его никто не видит, во всяком случае, ни один берлинец. Но он там, пусть и невидимый. Большой сияющий крест. — Она повернулась к нему. — Ты хоть раз его видел?

Свет уличного фонаря проникал снизу до балкона и просвечивал сквозь ее платье. Он подошел к ней, встал вплотную сзади, положил свои руки рядом с ее и тихо спросил: