Жара
Шрифт:
Все было чудесно. Еще никто и не догадывался, к каким волнующим событиям приведет их летняя эскапада.
7 августа, суббота
После завтрака семейство Захарьиных – Измайловых выстроилось у парадного подъезда отеля в ожидании приехавшего в Питер главы семейства академика Захарьина. Наконец, уже ставшее «своим» такси Бориса Николаевича подъехало к крыльцу, и из машины вышел веселый энергичный мужчина, которого никто не решился бы назвать стариком. Герману Владимировичу уже перевалило за 70. Но весь его облик демонстрировал незаурядную силу, бодрость духа и какую-то удивительную расположенность к людям. Он был простым и легким человеком, заражавшим всех вокруг энергией и каким-то особым язвительным, но не обидным юмором. Федор
«Дадим им побыть вдвоем», – шепнул Федор Анне и предложил жене с дочкой пройтись по аллеям прекрасного парка.
Когда через некоторое время все собрались, Анна заметила, что отец чем-то встревожен и расстроен.
– Папа, что-то случилось? – с легкой тревогой спросила Анна. Она подумала, быть может, что-то произошло с пациентом отца в Москве.
– Нет, Анечка, что ты! Просто некоторые изменения в расписании. Мне только что позвонил Миша Розенфельд. Ты помнишь его?
– Конечно, помню.
– Так вот, Миша не так давно связался со мной, думая, что звонит в Москву. А я вот он, здесь. У него какие-то крупные неприятности. Он попросил меня о встрече. В четыре часа будет здесь у нас. Кстати, спрашивал, где ты. Был просто поражен тем, что и ты здесь, на Карельском перешейке.
– А что у него стряслось, папа?
– Миша сказал, что это нетелефонный разговор. Он ведь собирался выехать в Москву для встречи со мной, и скажу тебе откровенно, Аня, для встречи с тобой. Думаю, хорошего это ничего не сулит. Но ты ведь знаешь, кем для меня был его отец Борис Натанович. И конечно, скажу тебе прямо, Миша – не тот человек, который склонен раздувать из мухи слона. Если что, то надо будет помогать.
– Пап, Михаилу, наверное, сейчас лет 60? – поинтересовалась Аня.
– Да, – сказал Захарьин. – Миша родился в 49 году.
Неожиданно в разговор вмешался Федор.
– Интересные совпадения, – пробурчал он. – Герман Владимирович, я как раз сейчас на работе столкнулся с делами некоего Розенфельда. Но он, конечно, не ваш знакомый, да и моложе лет на 10.
– Все может быть, – философски произнес хирург-чудотворец. – Все может быть. У Миши, которого вы скоро увидите, есть младший брат Владимир. Ему сейчас где-то под пятьдесят. Этакий красавец с чисто римским носом.
– Да, это он! Точно он! Красивый мужик. Есть, однако, подозрения, что он очень, может быть, не чист на руку.
– Ладно, посмотрим, – задумчиво подумал Захарьин, – обедать надо идти.
Кормили в отеле превосходно. Еда была вкусная и, как выразилась Лидия Николаевна, не казенная. Всех особенно радовала Верочка, которая унаследовала от мамы волчий аппетит и полную неспособность шалить и кривляться за столом. Когда Федор смотрел на свою трехлетнюю дочь, он не мог скрыть умиления и родительской гордости. Девочка была хороша. Она гордо восседала на взрослом стуле и с нескрываемым интересом следила за манипуляциями официанток: кому что принесли, кому что дают. Полное отсутствие каких-либо диетических ограничений позволяло маленькой девочке постоянно пребывать в хорошем настроении и лопать все подряд.
Академик Захарьин вместе с зятем выпили на двоих бутылку хорошей водки, а дамы чисто символически пригубили сухое вино. Аня хорошо знала, что Федор Петрович вообще никогда не пьянел. Выпивал он редко. Но иной раз Аня думала: «Попробовать Феде, что ли, выяснить, какая доза алкоголя выведет его из равновесия?» Ни болтливости, ни возбуждения, ни сонливости – ничего этого не было.
В 4 часа к крыльцу отеля подъехал скромный голубой Renault Logan, из которого вышел маленький человечек с добрым и приятным лицом. Аня сразу же узнала «дядю Мишу», хотя и должна была признать, что за те годы, что они не виделись, мужчина сильно сдал. Он выглядел усталым, каким-то
Тепло поздоровавшись с Анной и Германом Владимировичем, Михаил Розенфельд отвез свою машину на парковку и вернулся к московским друзьям.
– Ну что, Миша. Давай сразу за стол? – радостно предложил Захарьин.
– Может, не надо? – отнекивался Розенфельд.
– Нет, надо, надо. Что ты! Столько не виделись. Не желаете ли позавтракать, отобедать, пополдничать? Не желаете ли клюквенного морса? – балагурил Герман Владимирович. Однако он видел, что-то не так.
– Анечка. Пригласи Федора, куда он делся.
– Известно куда, – хмыкнула Анна, – с успехом изображает слона. Возит Верочку.
Через несколько минут москвичи вместе с Розенфельдом собрались за столиком лобби-бара. Захарьин заказал напитки, кофе и тогда только оказался готовым к ведению разговора с петербургским нейрохирургом Михаилом Борисовичем Розенфельдом.
– Что-то ты неважно выглядишь? – со свойственной ему прямотой сказал Захарьин. – Здоровье-то как? Как молодая жена? Как мама? – строго спрашивал друг семьи Розенфельдов.
Ответ Михаила был как гром среди ясного неба.
– Плохо мама, – сказа он, – пропала мама. Не знаю, ни где она, ни что с ней.
– Как это? – вмешалась в разговор Анна Германовна. Для нее мысль о том, что ее собственная мама может куда-то исчезнуть, пропасть, представлялась чем-то фантастическим.
– Ладно, – сказал Захарьин, – вижу, дело серьезное. Рассказывай по порядку.
Коллега академика Захарьина, известный ленинградский нейрохирург, Борис Натанович Розенфельд прожил долгую интересную жизнь. Практикующим хирургом он стал в 1939 году, с первых дней войны оперировал во фронтовых госпиталях, а во время Сталинградской битвы руководил госпиталем на левом берегу Волги. За годы войны он сделал тысячи операций, многие из которых относились к области его узкой специализации – нейрохирургии. Ранения в голову были, к сожалению, частым явлением. В жестких полевых условиях врач от бога, он выполнял операции, о которых в мирной жизни не смел бы и думать. Но военные годы сделали его другим человеком, научили никого и ничего не бояться. В 1943 году во время бомбежки немецкой авиацией санитарного поезда, он получил тяжелое ранение – нога была повреждена очень серьезно. Но несмотря на увечье, уже через полгода Борис Розенфельд встал к хирургическому столу. Кстати, хромота, дергающаяся походка и мефистофельская внешность наградили его тогда прозвищем «Хромой черт». В нем и правда было что-то мистическое. Чудом выжил в войну, ничего не боялся и потом. Так, в самый разгар борьбы с космополитами «хромой черт» выступил на партийном собрании своей клиники с такой речью, что его близкий друг секретарь парткома Толя Севидов сказал ему через несколько месяцев: «Ну, Борька, было бы у тебя одним орденом меньше, посадили бы тебя к чертовой матери». Тогда несколько месяцев каждую ночь Борис Розенфельд ждал ареста (он все прекрасно понимал, что ему грозит за подобные речи), но пронесло.
В 1947 году в послеблокадном Ленинграде он встретил будущую супругу – Эмму Марковну Натанзон, девушку красивую, с волевым характером, из интеллигентной ленинградской семьи. Когда началась Великая Отечественная война, ей только-только исполнилось 17 лет. Мама и бабушка категорически отказались от эвакуации из Ленинграда, и семейство Натанзонов угодило в чудовищную блокаду. В этой страшной ситуации Эмма не растерялась и пошла работать на оборонный завод. У нее были прекрасные руки и редкостное здоровье. Девушка с детства занималась легкой атлетикой, бегала, прыгала, толкала ядро, метала диск. Мама тогда говорила ей: «Что ты делаешь? Ты станешь похожей на мужика». Но такие были времена и мода. А может быть, и провидение. Незаурядные физическая сила и выносливость очень помогли Эмме – она быстро прошла курсы токарей и потом регулярно выдавала на заводе два плана. В тех ужасных условиях это отражалось на самом главном – продовольственном пайке. Эмма умудрялась «выработать» до 800 граммов хлеба в день. И это спасло их семью. В 1943 году Эмма вступила в ряды ВКП(б). Тогда это был поступок. Если бы Ленинград пал, у Эммы и ее семьи не осталось бы ни единого шанса на выживание.