Жалитвослов
Шрифт:
— Так ты говоришь, аббатису под монастырь, а орденские что?
— И орденские под монастырь, если не обожрутся на ночь, а монастырь — дело известное, куда ропот, туда и топор, и палачи стенам не преграда, прыг — и уже в скифских степях, а там ищи пристава в норе, хотя святой Гузнятий на этот счет пилит смычком в аравийских пределах, ну, и братья по вере угомонились до того, что пошли мучить кита, а это зверь до того прыгучий, что шасть — и волынка на рогах, и ничем гангрена тебе
— Это да. Воробьи нынче обовшивели.
— И я о чем говорю. А главное — бежит, бежит, но если палкой вино поболтать, то считай, что оживет хлам на чердаке, а потом что ни делай, все в улье дыра, и утес до того жирен, что пыльная буря поднимается, хоть вдоль, хоть на войне.
— Вот ведь до чего дошли — помоями море мостят.
— Ха, сказал тоже! Это они у скирды спросили, а та им — я, мол, не замужем. Ясное дело, что у сыра есть глаза.
— Глаза-то глаза, а мордой не вышел. Ему бы только на скрипке играть.
— Э, не скажи. Бельмом котла не вскипятишь, а тут такое — анаграммы носятся, как ошпаренные, угольники к плетню потянулись, в общем, пыль колесом.
Тут они заметили, что Чиарра открыл глаза, и замолчали. Все белые лица повернулись к нему.
— Кто вы? Чего вам здесь надо? — спросил Чиарра нахмурившись.
Белые лица переглянулись.
— Прорех, — ответил один. — Которыми локти зашивают.
— Монахов, — вступил другой. — Но не обычных, а фаршированных стульями.
— Мешков с утратами, — сказал третий.
Словно за помощью, Чиарра повернулся к тем, что сидели на его кровати, и один произнес ласково:
— Пырей бы тебе надо. Но луна вон какая, где его в такой темнотище найдешь.
— Кто вы? — севшим голосом повторил Чиарра.
— Спроси громче, — ответил другой сидящий.
— Кто вы? — крикнул Чиарра, рывком садясь и протягивая руку к мечу.
Белые лица приблизились, тесно окружив кровать. Одинаковая улыбка показалась на них.
— Я — Безумие, — сказали они.
— Нет! — крикнул Чиарра.
Белые улыбающиеся лица переглянулись.
— Ишь, какие мы спиралевидные, — произнесло одно. Другое его поддержало:
— И полорогие вдобавок.
— Лежи, лежи, — сказало третье, заботливо укрывая Чиарру одеялом. — Так тебе зеленее будет.
Миг — и Чиарра лежал, спеленатый плотным одеялом. Он хотел крикнуть, но не мог. Одна лишь мысль билась в его голове.
— Бенедетто, — выдавил он.
Лица вокруг понимающе переглянулись и отступили. Все взгляды устремились ко второй фигуре, сидящей у его ног.
— Хорошо, что ты вспомнил о нем, Чиарра, — донесся ее голос. — Он тоже вспоминал о тебе.
— Как?.. — прохрипел Чиарра, и Безумие поняло его:
— Как
— Ска-жи! — прошептал Чиарра.
Безумие наклонилось к нему и со значением произнесло:
— Он умер в полном рассудке, прияв святые дары.
— А! — выдохнул Чиарра. — Я… я…
— Я знаю, — кивнуло Безумие. — Ты не бил его по лицу железной перчаткой. Это ничего.
Белые лица вокруг перемигнулись, подхватили:
— Это ничего. За ложь денег не берут, если ты, конечно, не журавль.
И вдруг Чиарра понял.
— Денег-то денег, а портному тоже несладко веником горе перемалывать, — ответил он окрепшим голосом. — Поди намаялся чижей в дымоход выпускать.
— И то, — радостно откликнулись лица. — А скажешь ему — нечего, мол, деготь в ступе толочь, так он и рад стараться: всю ступицу в бараний рог скрутит.
— Ага, — весело кричал Чиарра. — Он ведь уже не маленький — по шею в землю ушел.
Безумие с нежной улыбкой следило за ним.
— Освободите его, — приказало оно, и сковывающее движения одеяло спало. Чиарра вскочил, белые фигуры окружили его и повлекли к окну — полюбоваться на луну, полную, яркую. Но Чиарра вдруг обернулся. Его взгляд был почти осмысленным.
— Как хорошо с тобой, — произнес он. — А мне говорили…
— Мало ли говорят всякий вздор, — безмятежно ответило Безумие.
— Долго ли… — сказал Чиарра, и Безумие опять поняло его:
— Иди, смотри на луну. Я с тобой до прихода другой. Уже недолго.
Белые фигуры увлекли Чиарру, и он уже больше ничего не слышал.
Три дня спустя Стефано Колонна и Джакомо Савелли уезжали из Кремоны. Они задержались в городе непозволительно долго из-за болезни Чиарры. Попрощавшись и поблагодарив Джованни Висконти за гостеприимство, они садились уже в седло, как к ним вышел лекарь, мессер Джовансимоне Ортолацци. Он был худ и печален, может быть, потому, что дни его проходили в обществе душевнобольных. Лекарь поклонился всадникам.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Стефано Колонна.
— Все так же, — тихо, так что пришлось наклониться к нему из седла, чтобы услышать, произнес печальный мессер Джовансимоне. — Он никого не признает и постоянно поминает некоего Бенедетто. Речи его полны бессмыслицы. И он не принимает пищи, говорит, что его хотят отравить… прорехи.
Стефано и Джакомо Савелли, переглянувшись, едва удержались от смеху.
— Это похоже на нашего Чиарру, — сказал Стефано.
— Так не пускайте прорех в его комнату, мессер Джовансимоне, — с серьезным лицом наказал Джакомо Савелли.