Жалитвослов
Шрифт:
Гутов изумленно глядел на него.
— Ну вы даете, Федор Иванович, — наконец произнес он и рассмеялся. — Такое, по правде говоря, редко услышишь. А кто ж сейчас порядочный? Сейчас ухо остро надо держать.
Федор Иванович помолчал, а потом поднялся.
— Пойду-ка я, — сказал он. — Вы вот что, Павел Петрович, — увидите Глотова — передайте, что я этого дела так не оставлю. Я бы ему это сам сказал, но никак не получается, хоть и живу с ним на одной лестничной клетке.
— Не надо, Федор Иванович, — сказал Гутов. — Не затевайте вы этого.
— Суд замажет, — неожиданно для себя дрожащим голосом выкрикнул Федор Иванович. И вышел вон из кабинета.
Не хотел вот кричать, а крикнул. Досадуя на себя за такой промах, шел он к дому — и постепенно остывал. Легко сказать — «в суд подам». До суда еще всяческие инстанции необходимо пройти, попытаться замириться. Глотов, небось, тоже не дурак, на рожон не полезет. А ну как позвонит ему сейчас Гутов, расскажет об их разговоре, о том, что он, Федор Иванович, настроен решительно, что в суд намерен подавать, — и одумается Глотов, не станет доводить до суда. Дело-то плевое. С его деньжищами отремонтировать квартиру ничего не стоит.
На том они с женой и сошлись — подождем малость, поглядим, во что дело выльется. Но неделя прошла, не принеся изменений, а дыра продолжала тревожить Федора Ивановича по ночам, — то ему казалось, что она разрослась шириною с окно, то вода из нее льется, то что-нибудь еще.
И пошли они по инстанциям.
Снова побывали в ЖЭКе. Были в министерстве коммунального обслуживания. Были в департаменте мэрии. Были у человека с нерусской фамилией Омбудсман. Встречали их по-разному. Где-то разводили руками. Где-то советовали написать подробнее. Где-то советовали написать кратенько, по существу. Они и писали — подробно и кратенько, писали сухо и писали эмоционально, а под конец стали писать возмущенно — тут и ответы перестали приходить. Что было делать?
— В суд надо подавать, Федя, — сказала тогда Любовь Евгеньевна.
Стали готовить документы по исковому заявлению. Любовь Евгеньевна попросила свою бывшую студентку Надежду Лядову, адвоката по гражданским делам, защищать их интересы в суде. Лядова, небольшого роста, с бледным, слегка одутловатым лицом и бесцветными глазами, согласилась. Несколько недель собирали бумаги, свидетельства соседей, — получилась объемистая папка. Наконец, подали. Лядова позвонила, сказала, что все идет как надо. Стали ждать. Дыра молча разевала на них пасть. По ночам лезли из нее усатые, угрожающего вида тараканы.
Уж это ожидание суда! Федор Иванович физически ощущал, как раскрывают его папку чужие руки, как чужие, равнодушные глаза за толстыми стеклами очков вчитываются в каждое слово его заявления. Куда передадут его дело чужие руки? Что там, на дне этих чужих глаз? Жизнь его стала ожиданием. И хоть и не судился никогда Федор Иванович, не тягался ни с кем, не сутяжничал, а вот сразу и привычно влез в шкуру истца и даже впрямь, как утверждают бессмертные классики, сам того не замечая, начал
Тогда-то, когда выражение это произнесено было в квартире Шишовых в тысячный раз, и пришла повестка явиться такого-то числа в суд.
Что ожидание суда перед самим судом! Ожидание тянется долго. Почтальон становится лучшим другом, его зовешь к себе, угощаешь чаем с конфетами, — ведь он должен принести важное известие. И когда это, наконец, случается, он поднимается к тебе торжественно, неся перед собой повестку, словно императорский эдикт. Тогда понимаешь, что ожидание кончилось и что дело твое близко к завершению.
Однако как же быстро, как непозволительно быстро, если сравнивать его с ожиданием, завершается твое дело. Не успел явиться, назвать имя-фамилию, настроиться на долгий разговор, определиться с симпатиями и антипатиями, — а приговор уже оглашен, и тебя приглашают оплатить судебные издержки.
Вот так произошло и с Федором Ивановичем. И даже произошло еще быстрее. Потому что как только он вошел в зал суда и бросил взгляд на судейское кресло, то сразу понял, что дело его швах. Ибо в кресле восседал, обряженный в судейскую мантию, не кто иной, как дворецкая Глотова. И тут же, подтверждая догадку и погашая последнюю надежду, раздалось:
— Всем встать! Председательствует судья Дубинина. Слушается дело…
И упало у него сердце.
Дело слушалось недолго. После Лядовой, выступившей, на взгляд Федора Ивановича, донельзя плохо и неубедительно, сказал несколько слов адвокат Глотова, Шмаров, гладкий, уверенный в себе, довольно известный в городе пройдоха. Этим все и кончилось. Суд удалился на совещание, длившееся ровно четыре минуты. После этого огласили приговор — иск Шишова отклонить, с возможностью подачи дела на апелляцию.
Вот и все.
Давно уже все разошлись, а Федор Иванович еще сидел, приложив руку к сжавшемуся сердцу. Довольная ухмылка Глотова не выходила у него из головы. Рядом сидела Лядова, оба молчали.
— Надежда, — наконец вымолвил Федор Иванович, — что теперь делать-то, Надежда?
— Апелляцию подавать, — безнадежно откликнулась Лядова.
— Апелляцию?
— Да. Будете подавать?
— Буду.
Лядова удивленно посмотрела на него.
— Вы серьезно?
Он кивнул, упрямое выражение появилось у него на лице. Лядова еле заметно пожала плечами.
Горечь чувствовал во рту Федор Иванович, тяжесть в груди. Кое-как добрался он до дому.
Любовь Евгеньевна молча выслушала его и ушла в спальню. У Федора Ивановича не было сил ее утешать. Он просто лег на диван. Дышать было тяжело, он чувствовал, что он на грани, что надо успокоиться, но ухмылка Глотова стояла у него перед глазами.
Открыв глаза, он увидел, что наступил вечер. Сердце немного отпустило. Кряхтя, он поднялся, прошел в спальню. Любовь Евгеньевна уже спала. Он разделся и лег.