Зеркало Лиды Саль
Шрифт:
Слепой
Слепой хотел было приложиться к руке доньи Петронилы Анхелы, нота вовремя отдернула пальцы, и старик чмокнул воздух. Лизанье было ей не по нраву, и потому она не выносила собак.
– Рот предназначен для того, чтобы есть, или говорить, или молиться, Хохон, а не для того, чтобы лизать или кусать людей. Вы пришли по делу к мужчинам? Они там. в гамаках. Держитесь за меня, я провожу вас, не то упадете. И чего это вы вдруг нагрянули? Впрочем, вам хорошо известно, что вы всегда можете ездить на
– Спасибо, дай Бог вам счастья, сеньора, а если я притащился сюда без всякого предупреждения, то это только потому, что время не ждет и надо заранее готовиться к празднику святой Кармен.
– Верно вы говорите, скоро подоспеет Канун великого дня. а время быстро летит, не правда ли? Просто не верится, что прошел уже целый гол.
– Нынче-то праздновать будем получше, чем в прошлом году. Сами увидите…
Сеньор Фелипе и Фелипито тихо покачивались в своих гамаках, а солнце меж тем заходило. Сеньор Фелипе курил табак, пахнущий инжиром, а Фелипито из уважения к отцу не курил и довольствовался тем. что глядел, как поднимаются и расплываются в теплом воздухе колечки душистого дыма.
Петранхела подошла к ним, держа за руку Хохона. и возле самых гамаков сообщила, что к ним приехал гость.
– Не гость. – поправил ее слепой,. – а одно беспокойство…
– Друзья не доставляют беспокойства,. – прервал его сеньор Фелипе, поднимаясь и вываливая из гамака свои короткие ноги.
– Вас возчики привезли, Хохон?. – спросил Фелипито.
– Они, сынок, они самые. Приехать-то я приехал, по делу, а вот как мне отсюда выбраться?
– Я оседлаю коня и отвезу вас,. – отвечал Фелипнто,. – Об этом не беспокойтесь…
– Или оставайтесь у нас…
– Ай, сеньора, был бы я вещью, я бы остался, да вот беда: у меня есть рот, а рот, как всегда,. – помеха!
Сеньор Фелипе, встав с гамака, пожал слепому руку, смуглую пресмутлую, и подвел его к стулу, принесенному Фелипито.
– Хотите, я раскурю вам сигару,. – сказал сеньор Фелипе.
– Зачем спрашивать, сеньор, когда добро делают, не спрашивают…
И, втянув сигарный дым полной грудью, Хохон продолжал:
– Я сказал вам, что я не гость, а беспокойство. И это правда. – одно беспокойство. Пришел я разузнать, не желает ли Фелипито быть в этом году главным «Праведником».
– Пусть сам решает,. – сказал сеньор Фелипе Апьвисурес, махнув рукой Петранхеле. чтобы она подошла, а когда она подошла, положил руку на ее неохватный стан и притянул к себе, чтобы вместе послушать, что еще скажет слепой.
– Непростое это дело…. – отозвался Фелипито, пропустив меж зубов струйку слюны, блеснувшую на каменном полу. Когда он нервничал, он всегда так пленял.
– Никаких тут нет дурных умыслов. – стал оправдываться Хохон.-да и времечко еще есть поразмыслить, решить не спеша, хотя и нельзя долго откладывать, потому как праздник подходит, сыпок, и наряд нужно приладить, подогнать по росту и нашить на рукава позументы
– Я думаю, нечего размышлять,. – сказала скорая на решения Петранхела. – Фелипито был посвящен святой Кармен, а чем можно еще больше почтить нашу Деву-хранительницу, как не участием в се большом празднике.
– Что верно, то верно…. – пробормотал Фелипе-сын.
– Тогда, значит,. – вмешался отец, приискивая слова,. – нечего больше думать и нечего говорить,. – и, как всегда не найдя нужных слов, добавил:. – Знать, не зря приехал сеньор Бенито! А если сейчас, как говоришь, отвезешь его обратно верхом, заодно и костюм примеришь, чтобы нигде не жал.
– Главное, нашить позументы Князя,. – сказал Хохон. – Платье-то для примерки я вам попозже сам привезу, мне его еще не давали.
– Будь по-вашему,. – согласился Фелипито. – Чтобы не терять время, пойду выберу для вас коня смирного, а то уже темнеть начинает.
– Постой, дон Торопыга!. – остановила его мать. – Дай Хохо-ну чашку какао выпить…
– Пусть, пусть пьет, мама, я знаю, но пока он закончит, я успею найти жеребца и седло. Уже поздно.... – И он направился к загону. – Уже поздно и темнеет, хотя слепому все одно, что ночь, что день…. – рассуждал сам с собой Фелипито.
В харчевне было тускло и тихо. Вечером сюда почти никто не заходил. Народ собирался обычно к полудню. А потому места тут было предостаточно, чтобы слепец, тяжело опираясь на руку Фелипито Альвисуреса, вошел и сел за первый попавшийся столик и чтобы взгляд двух черных глаз сразу упал на его спутника и засветился надеждой.
– Вам подать чего-нибудь?. – подошла и спросила Лида Саль, принимаясь вытирать салфеткой стол из старой древесины, источенной годами и непогодой.
– Пару пива,. – ответил Фелипито,. – а если есть лепешки с мясом, дай две.
На какое-то мгновение качнулся пол под мулаткой. – эта единственно твердая почва под ее ногами. Она не могла скрыть волнения. При каждом удобном случае касалась своими голыми руками, своей упругой грудью плеч Фелипе. А случаев выдалось немало: и стаканы подать, и пену от пива возле слепого вытереть, и тарелки с едой поставить.
– А вы,. – спросил Альвисурес слепца,. – где будете ночевать? Потому как мне надо ехать.
– Да здесь. Мне иногда в этой харчевне дают пристанище. Так ведь, Лида Саль?
– Да, да…. – только и смогла она ответить, а еще труднее было ей шевельнуть губами, чтобы сказать, сколько стоят лепешки и пиво.
В ее руке, в которой, ей казалось, она сжимает собственное сердце, лежали теплые монетки, отданные ей Альвисуресом, теплые от его кошелька, от его тела, и, не выдержав, она поднесла их к губам и поцеловала. А поцеловав, прижала к лицу и спрятала на груди.
В непроглядной тьме, во тьме здешней ночи, что черной приходит и уходит черной, как аспидная доска, затихал перестук копыт лошади Фелипито Альвисуреса и жеребца, на котором приехал слепой.