Зеркало для героев
Шрифт:
Дверь каюты миссис Ли приоткрылась, она выглянула, оглядела коридор.
– Заходи, быстрее, – жарко шепнула она.
Оливер не очень хотел, но шагнул в ее дверь.
Пахло дурианом.
Портье в «Раффлз» был старым, изумительно красивым малайцем. Присцилле захотелось его нарисовать, но она одернула себя и спросила, свободен ли номер, в котором четыре месяца назад скончался ее муж, мистер Брукс. Портье никак не показал своего удивления, если оно было.
Да,
Укрепившись душою и глубоко вздохнув, Присцилла спросила о друге своего мужа, Адаме Лоренсе. Она догадывалась, что сейчас услышит. Распорядился похоронами, отправил письмо, к вечеру слег, начал задыхаться, вызвали врача, промучился ночь, не проснулся.
– Мистер Лоренс отбыл в Австралию две недели назад, – ответил портье.
– Живой! – ахнула Присцилла. И тут же провалилась в пропасть: «кого же я тогда убила?»
– Да, мадам, абсолютно живой, – удивляться портье, кажется, не умел. – Съезжая из отеля, пребывал в отменном настроении и самочувствии.
«Раффлз» был прекрасен. Сияющая белизна стен и колонн, мрамор и темное дерево пола, изысканные золотые канделябры, чудесные ковры. Мягкий свет пронизывал комнату, пахло цветами и пальмами из сада и мастикой от пола.
Присцилла сдвинула москитную сетку, легла на кровать. По потолку прошла рябь. Прис расстегнула рукава, раскинула истерзанные руки – пей! Она признавала право тени убитого питаться жизнью убийцы – до тех пор, пока грех не будет искуплен, если это возможно. Да и чёрт с нею теперь, с жизнью этой!
– Кто ты? – спросила она в никуда.
Тьма спустилась на нее с потолка, подмяла под себя. Присцилла почувствовала во рту горечь, левую руку обожгло болью. Дышать стало трудно. Она закрыла глаза и подумала о том, как перед смертью мать отдала ей крохотный пузырек синего стекла.
– Забери, Прис, – попросила мама, облизнув сухие губы. – Выброси. Только аккуратно. Не знаю, куда. В уборную? Нет, вдруг разобьется, выгребать приедут – отравится кто-нибудь… Ох!
Вставать она уже не могла, на подушках поднималась с трудом.
– Что это, мама? – Присцилла рассматривала на свет прозрачную жидкость под притертой крышкой.
– Я помню, как умирала твоя бабушка, – невпопад ответила мать. – Ужасно, совсем не по-христиански. Два года назад, когда я нащупала у себя в груди первый большой узел, я достала цианид у знакомого ювелира в Лондоне. Хотелось иметь выбор, даже если он между болью и грехом. Но теперь, в самом конце, я не выберу грех.
Она протянула руку и погладила дочь по щеке. Присцилла сидела рядом на кровати, беременный живот натягивал платье.
– Спрячь пузырек, Прис, – попросила мать. – Не отдавай, даже если
– Присцилла! – громко позвал Джеремайя из гостиной. Прис вздрогнула, хотя это был лишь первый год после их свадьбы и он ее еще толком не бил – ну, не считая редких пощечин и щипков.
Мать заметила, заплакала.
– Прости меня, Прис, – сказала она. – Не надо было тебя замуж заставлять… Я как лучше хотела…
Она трижды просила Присциллу вернуть пузырек. Но когда приступ проходил, каждый раз благодарила, что дочь не отдала.
Утром ее последнего дня Прис улыбнулась молочнику и сказала, что да, дождя, наверное, сегодня не будет. Когда она вернулась на кухню, Джеремайя отвесил ей за это такую пощечину, что кожа на скуле лопнула. Он ушел в лавку, а Присцилла баюкала у щеки ледяной компресс и старалась не плакать.
Мать открыла глаза, наконец не замутненные болью, и долго смотрела на нее.
– Пять капель – быстрая смерть, – сказала она. – Чем меньше, тем дольше. Если всего каплю, то будет мучиться, но коронер не поймет. Цианид впитывается в кожу, надевай перчатки.
– Мама! – всплеснула руками Присцилла. Но мать закрыла глаза и больше уже их не открывала.
Присцилла, стоя у гроба, собиралась положить пузырек матери в руку. Но не положила.
Джеремайя мечтал о большой семье – выводке послушных, опрятных мальчиков в бархатных костюмчиках. Когда доктор сказал, что детей у Присциллы больше быть не может – телу дорого дались первые роды – муж начал бить ее по-настоящему.
Всегда продуманно, аккуратно, чтобы не сильно повредить.
Всегда за дело – когда она была в чем-то виновата.
– Смотри, что ты заставила меня сделать, Прис, – говорил он. – Я не хочу делать тебе больно, но долг мужа – воспитывать жену.
Он лгал. Ее боль распаляла в нем желание, он пользовался своими супружескими правами страстно и подолгу.
Он вступил в наследство ее матери – теперь коттедж принадлежал ему, ведь Присцилле, замужней женщине, владеть имуществом не полагалось.
– Мы поедем в Сингапур, – говорил Джеремайя, сидя за столом и разбирая письма. Он любил хорошую бумагу, перьевые ручки, запах чернил. – Мой торговый партнер обещает, что уже через три года мы сможем удвоить капитал. Я поеду первым, все подготовлю. Буду тебе писать, как и что.
Присцилла смотрела, как он заклеивает письма, проводя языком по полоске клея и придавливая уголок. На следующий день она купила на почте большой конверт из лучшей кремовой бумаги и старательно подписала его на свой адрес. Надела перчатки и добавила в ложку клея одну каплю из синего пузырька. Кисточкой нанесла на полоску на конверте и высушила. Кисточку, ложку и перчатки сожгла в тлеющей в глубине сада груде зимнего мусора. Перед отъездом отдала конверт мужу.