Зеркало для двоих
Шрифт:
На этот раз Юлька даже не успела подумать, как выглядит со стороны. Ей показалось, что даже ахнула она вслух. Обида была до невозможного реальной, и щеки горели, как будто она получила не одну, а сразу две пощечины.
— Ладно, пойду к начальству с докладом, — Тамара Васильевна грузно поднялась, подошла к висящему на стене овальному зеркалу, взбила прическу и поправила золотой кулончик на груди. — Давай, доча, свои распечатки.
От этого доброго слова «доча» Юльке вдруг страшно захотелось расплакаться и прижаться щекой к пушистой Тамара-Васильевниной кофточке, а потом повернуться к Галке и попросить,
— Давай листочки-то свои, — Тамара Васильевна подошла вплотную к ее столу и протянула полную руку с коротко остриженными ногтями.
— Нет, — медленно и как бы неохотно проговорила Юлька, — это все же моя непосредственная обязанность, я за это деньги получаю, так что Юрию Геннадьевичу придется побеседовать со мной.
С ледяным спокойствием и нарочитой неторопливостью она сложила бумаги стопочкой, поместила их в скоросшиватель и, мельком взглянув в зеркало, вышла из кабинета. Женщины сочувственно посмотрели ей вслед.
— Ну, надо же, всем Бог наградил, — всплеснула руками Оленька, — и ноги, и фигура, и лицо… Да с такими глазищами вообще можно не краситься. Меня, например, если умыть — родной муж не узнает…
— Так уж и не узнает? — поинтересовалась Галка.
— Конечно, не узнает. Я же засыпаю в косметике, а встаю на час раньше его и привожу себя в порядок. Как-то раз не услышала будильник, просыпаюсь утром, а Виталя на кровати сидит и встревоженно так на меня смотрит. «Оленька, — говорит, — ты, наверное, заболела. На тебе же просто лица нет». Пришлось мне слабым голосом простонать, что у меня безумно болит голова. Так он на работе отгул взял, уложил меня в постель и весь день за мной ухаживал. Приятно, да?.. Только вот краску на лицо пришлось частями наносить. Чтобы «выздоровление» слишком уж быстрым не выглядело.
Женщины расхохотались, и веселее всех Оленька.
— Так о чем, бишь, я говорила? — вдруг спохватилась она. — А, о Юльке. Несчастная, говорю, девка. И красивая, и умная, а в личной жизни не везет. Я вообще отказываюсь понимать Юрия Геннадьевича: добровольно поменять такую девушку на какую-то Симону зачуханную? Больной он, что ли?
— Ты же прекрасно понимаешь, что красота в этом случае совершенно ни при чем. Зачем зря болтать? — недовольно проговорила Тамара Васильевна.
— Понимаю. Но Юльку все равно жалко.
— И мне жалко. А что поделаешь?
— Ничего, — грустно согласилась Оленька, переживающая за своих знакомых не меньше, чем за героев мексиканских сериалов.
— Тогда позови тетю Шуру, пусть она уберет варенье с пола, а сама садись работать. Полдня прошло, а дело стоит.
Оленька отправилась на поиски уборщицы, а Тамара Васильевна подошла к окну и произнесла, скорее для себя, чем для Галины:
— А Юлечку и в самом деле жалко. Хорошая девочка…
— Юрий Геннадьевич, — Юлька аккуратно прикрыла за собой дверь кабинета, — я позволила себе некоторую вольность и пришла без вашего вызова…
Коротецкий поднял глаза от бумаг. Его взгляд не был ни удивленным, ни виноватым, ни раздосадованным. Он был просто изумрудно-зеленым.
— Проходи, садись, — он указал рукой на кресло для посетителей, стоящее возле стены.
— Извините, я попросила бы обращаться ко мне на «вы». Вы — начальник, я — подчиненная, никакие иные отношения нас не связывают, не так ли?
Солнце несмело выглянуло в просвет между тучами, залив кабинет мягким, неожиданно-весенним светом. Юрий встал из-за стола и повернулся к окну. Руки его, сцепленные на затылке, вдруг напомнили Юльке о тех пальцах-гусеницах, которые шевелились так медленно, напряженно и страшно. Гусеницы, озаренные солнцем. Гусеницы, растущие из белоснежных, с золотыми запонками манжет рубашки… Б-р-р-р, сюрреализм какой-то…
— Юля, — вдруг произнес Коротецкий, не поворачивая головы, — разве мы не можем оставаться с тобой добрыми друзьями? Зачем создавать конфликтную ситуацию? Нам ведь вместе работать.
— Неужели? — Юлька изобразила удивление. — А я подумала, что меня скоро уволят. Вы ведь выразили сегодня сомнение в моей компетентности?.. Понимаете, Юрий Геннадьевич, никто никогда не обвинял меня в профессиональной безграмотности. И если у вас есть основания считать, что я никудышный специалист, сначала докажите мне это. А пока я буду выполнять свои обязанности. Вот ваша сводка, — Юлька подчеркнуто вежливо положила папку на стол.
— Да-да, — рассеянно пробормотал Юрий, — спасибо… Но ты все-таки присядь. Дело в том, что у меня есть к тебе разговор…
Он отошел от окна, опустился в соседнее кресло и задумчиво потер рукой переносицу.
«А вот это уже становится интересным! — Юлькино сердце заколотилось от тревожного и радостного предчувствия. — Говорить нам в общем-то не о чем: все точки над «i» уже расставлены… Неужели Коротецкий наконец сообразил, какую чудовищную глупость он сделал?.. И это его постоянное «ты»… Значит, он не может привыкнуть к мысли, что я теперь чужая… Спокойно, спокойно, главное, не выдать волнения…»
— Видишь ли, Юленька, — Юрий страдальчески поморщился, — я вот о чем хотел с тобой поговорить… Не надо, чтобы нас видели вместе, пусть даже по работе. Вот ты сидишь сейчас в моем кабинете, а половина коллектива гадает, целуемся мы или трахаемся прямо на столе…
Вот и все… Резиновый поросенок никогда не вернется на свою гардину. И не будет второй подушки на диване и жужжания электробритвы в ванной. Ничего не будет. И Нового года не будет. И весны. Ничего просто не может быть, если есть эти пальцы-гусеницы и настоящие испуганные, загнанные глаза вместо изумрудно-зеленых линз…
— Юля, Юля, Юля! Да ответь же что-нибудь! Не заставляй меня чувствовать себя подлецом. Ведь я был честен с тобой… А ее я люблю, на самом деле, люблю!
О чем это он?.. Ах да, о Симоне. Об этой странной девочке, придумавшей себе низкий голос и имидж роковой женщины. О девочке, которая боится, что узнают ее настоящую — робкую тихую рыбоньку, стыдящуюся плохой кожи и белесых ресниц… Симона, купившая счастье… А что, хорошо звучит! Примерно как «Иван, не помнящий родства»…