Зеркало для двоих
Шрифт:
Он подсознательно ожидал увидеть именно это, и все же в первый момент до боли удивился Ларискиной пошлости и неоригинальности. Пурпурное платье, скомканное и задранное на бедрах, сначала отразилось в зеркале. Но еще до того, как Сергей увидел эти голые колени и елозящие между них мужские ноги в светлых брюках, он услышал:
— Да, я люблю его и, наверное, долго еще буду любить. Но я для него — ничто, ноль, пустое место… Сережа думает, что мне нужны его деньги. Господи, какая это чушь! До сегодняшнего дня я еще надеялась, что я, Лариса Сибиркина, стану для него чем-то большим, чем постельная принадлежность… Ладно, Бог с ним, наверное, я просто должна уйти, чтобы ему не мешать…
Слова перемежались вздохами и короткими, будто случайно вырвавшимися
Во всяком случае, свой промах она, видимо, поняла. Потому что когда он вежливо предложил домой вернуться вместе, она только покачала головой и ничего не сказала. В Ларисином взгляде не было уверенности, позволяющей поверить в то, что она действительно самостоятельно и осознанно приняла решение. И Сергею на какое-то мгновение захотелось прижать ее к себе, нежно и ласково, как маленькую девочку, разрешить ей поплакать и вытереть слезы, скатывающиеся по крыльям носа.
— Так не поедешь? — спросил он, не уверенный в том, какой ответ хочет услышать.
— Нет, — сказала Лариса и поправила на плече съехавшую лямочку.
За вещами она заехала на следующее утро. Покидала их в просторную сумку небрежно и быстро. Селезнев стоял в дверях спальни и наблюдал, как мелькают в ее руках ажурные трусики и лифчики с тонюсенькими бретельками, как с тихим вздохом сползают с плечиков длинные вечерние платья. Сегодня на Ларисе были обычные светлые джинсы и черная водолазка, и, наверное, поэтому она казалась гораздо более домашней, чем обычно. Он смотрел на ее золотистые волосы, высоко сколотые на затылке, на ее шею с едва заметным, легким пушком и не чувствовал ни желания, ни горечи расставания. «Наверное, я моральный урод, — в какой-то момент промелькнуло у него в голове. — Уходит близкая, может быть, любимая женщина. А я размышляю о том, что по законам жанра где-то ближе к финальной сцене она все равно должна вернуться и броситься мне на шею».
Когда с одеждой было закончено, Лариса переместилась к тумбочке и в ту же сумку принялась сбрасывать флакончики с духами, тюбики губной помады и еще какие-то разноцветные баночки. Одна из них, белая и круглая, похожая на пасхальное яйцо, выскользнула из рук и, глухо ударившись об угол кровати, раскололась на две половинки. По комнате мгновенно распространился тонкий аромат дорогого крема. Лариса всхлипнула, подтянула колени к подбородку, спрятала лицо в ладонях и заплакала. Сергей, секунду поколебавшись, все же подошел к ней и сел рядом на корточки. Ее округлые плечи никак не напоминали худенькие плечики подростка, но и они вздрагивали так, что сердце замирало от жалости. И он вдруг впервые подумал о том, что девочке, на самом деле, могло быть холодно и плохо рядом с ним, что это он, уставший от навязчивого внимания поклонниц и бесстыжей готовности множества женщин прыгнуть в его постель по первому же зову, просто разучился делиться теплом. И он задал самый глупый из всех возможных вопросов:
— Почему ты плачешь?
— Потому что это был очень хороший крем! — с неожиданной злостью ответила Лариса и, встав с пола, повесила сумку через плечо. Уже у порога она на секунду замешкалась, словно хотела что-то еще сказать. Сумка лежала у ее ног, как старая толстая собака.
— Тебя, наверное, нужно отвезти? — Сергей кивнул на баул.
— Нет! — возразила она даже как-то удивленно и, как бы сама для себя, с горькой усмешкой добавила: — Подумать только! Я по собственной инициативе расстаюсь с самим Сергеем Селезневым!.. Мама дорогая! Будет что вспомнить на старости лет…
…Это было странно, но Сергей не чувствовал острой горечи потери. Гораздо более ощутимой была обида. «Я расстаюсь с самим Сергеем Селезневым!»…
Как он и предполагал, запах Ларисиных сигарет еще витал в квартире. Сергей вдруг вспомнил, что сколько бы она ни курила, волосы ее все равно пахли только свежестью и чистотой. А еще они были тяжелыми и шелковистыми, и их было приятно наматывать на палец, а потом отпускать, глядя, как упрямый локон все равно закручивается спиралью. Наверное, будь сейчас Лариска дома, она бы уже сидела перед телевизором и, вытянув вперед длиннющие ноги, смотрела сериал. В какой-то момент Селезневу даже показалось, что он слышит тихий скрип кресла… Но он хорошо знал, что в квартире никого нет и скрипеть могут разве что распахнутые дверцы шифоньера, ощерившегося рядами опустевших полок.
Найти записную книжку оказалось делом пяти минут. Так и не расставаясь с очередной сигаретой, Сергей подошел к телефону и, глядя в блокнот, набрал постоянно вылетающий из головы номер.
— Олег, привет!.. Да, я… Нет, все нормально. Слушай, приезжай сегодня ко мне после работы и Мишку с собой прихвати. Посидим, попьянствуем в мужской компании… Нет, Ларисы не будет… Я потом все расскажу… Значит, о’кей? Договорились?.. Ну, пока. Жду.
Он опустил трубку на рычаг и оттолкнул ногой к стене ненавистный пуфик…
Второй день интеллигентной пьянки в чисто мужской компании близился к концу. Олег сидел, развалясь в кресле, и лениво гонял по блюдцу последнюю оливку, то ли на самом деле пытаясь нацепить ее на вилку, то ли просто забавляясь, как кошка с мышью. Мишка придирчиво изучал этикетку на коньячной бутылке и пытался принюхаться к содержимому через пробку. Сергей, лежа на диване, целился дротиком в дартс, висящий на стене в коридоре.
— Мне кажется, братцы, мы начинаем медленно, но верно входить в стадию тупого похмельного оцепенения, — наконец провозгласил Олег, все-таки пронзив острыми зубчиками вилки несчастную оливку и отправив ее в рот.
— А что ты предлагаешь? — Мишка отставил в сторону бутылку.
— Я предлагаю выпить!
Сергей скептически усмехнулся и метнул дротик в мишень. Игла воткнулась в самый центр, пару раз качнулась влево-вправо и упала на пол. Он вдруг подумал, что Лариса сейчас наверняка заметила бы вслух, что пьяным везет, что в следующий раз он обязательно промахнется и проделает своим дурацким дротиком очередную дырку в обоях. Он продолжал ждать острой боли, как пациент, во рту которого орудует бормашиной стоматолог, но она почему-то все не приходила. Правда, ожидание само по себе было довольно мучительным. Сергей осознавал, что ему должно быть Плохо, читая в глазах друзей сочувствие и понимание, замешанное на крепкой мужской солидарности. Он понимал, что должен страдать, натыкаясь взглядом то на забытый тюбик губной помады, то на пудреницу. Но больше всего его раздражало то, что Мишка с Олегом тоже видят эти тюбики и коробочки и деликатно отводят глаза, стараясь не напоминать ему, не делать больно ему… А он не ощущал ничего, кроме обиды на то, что его предали, и неудобства от нового своего статуса мужчины, «разбежавшегося» с постоянной любовницей, почти женой…