Зеркала
Шрифт:
Устаз Аббас задумался. Я наблюдал за ним, вернее, за ними обоими с живейшим вниманием и любопытством.
— Каковы же ваши идеалы? — задал он новый вопрос немного погодя.
Сабри взглянул на него с некоторой растерянностью.
— Идеалы?
— Лучше стараться избегать абстрактных понятий, — сказал я устазу.
Тогда тот поставил вопрос иначе:
— Ради чего вы учитесь?
— Очевидно, это лучше, чем болтаться по улицам.
— И только?
— Ну, и еще чтобы получить должность, которая обеспечила бы нам счастливую жизнь…
— А
— Хорошая квартира, вкусная еда, нарядная одежда и прочие радости жизни…
Я не удержался от вопроса:
— Но вы любите науку? Стремитесь овладеть ею?
— Все мы стремимся попасть в университет, кроме тех, кому не позволяют отметки.
— Зачем?
— Только диплом о высшем образовании гарантирует хорошую должность.
— А наука сама по себе, желание внести в нее что-то новое?
Юноша немного поколебался, потом сказал:
— Думаю, что наиболее способные мечтают об этом.
— В свободное время вы читаете книги? — спросил устаз Аббас Фавзи.
— Редко кто читает. Мы предпочитаем кино, радио, телевизор…
— Ну, а классическую литературу кто-нибудь читает?
— Не думаю.
— Вот, например, ты, в прошлом студент-филолог, ты ее читаешь?
— Там сложный язык, а ценного мало, и она очень далека от нашей жизни.
Когда устаз Аббас задавал следующий вопрос, в голосе его звенела суровость:
— А родину вы любите по-прежнему?
— Конечно.
— Вы за то, чтобы воевать с Израилем?
— Мы своей кровью спасем родину, которую погубили вы.
— Мы?!
— Да, вы.
— Не наше поколение стоит сейчас у власти…
Я сделал устазу знак, чтобы он не обострял разговора, и голос Аббаса снова зазвучал спокойно и дружелюбно:
— А что вы предпочитаете — социализм или капитализм?
— Нас не интересует, как это будет называться! — пожал плечами Сабри.
— Называться?!
— Да, нам наскучили формулировки. Главное, чтобы каждый обрел свободу и счастье.
— Значит, — снова вмешался я, — ты предпочитаешь социализм!
— Не знаю.
— Или тебе больше нравятся капиталистические порядки? — спросил я.
— Не думаю.
— Тебе известны какие-нибудь иные формы общественного устройства?
— Нет… Но все эти разговоры нам надоели.
Следующий вопрос задал снова устаз Аббас Фавзи:
— Как вы относитесь к любви? Верите еще в чистую любовь, или секс заслонил собой все?
— Секс, конечно, на первом месте. Лишь немногие любят и даже хотят жениться по любви.
— А как же большинство?
— Вступают в связь…
— С кем?
— Со школьницами… студентками… словом, с девушками!
— И эти связи перерастают иногда в брак?
— Да, довольно часто. Однако кое-кто следует традициям прошлых поколений.
— Надеюсь, девушки по-прежнему мечтают о замужестве?
— Это их самый большой недостаток.
— Но есть надежда, что и ты когда-нибудь женишься?
— Надежда-то есть, да заработок мой до смешного мал, а будущего
— Что же служит тебе опорой в жизни?
— Инстинкт выживания.
— Но может быть, в твоей жизни есть и кой-какие радости?
— Вкусно поесть, посмотреть хороший фильм, завязать любовную интрижку, только бы она не кончилась браком.
— И ты уверен, что ваше поколение лучше, чем поколение наших отцов?
— Мой отец был вафдистом, почитал Саада Заглула и Мустафу Наххаса, а мне это смешно.
— Почему?
— Оказалось, что они не более чем идолы.
— И ты не обрел взамен никаких убеждений?
— У меня были убеждения, но после 5 июня они рухнули…
— Как ты думаешь, что надо делать, чтоб исправить нынешнее положение?
— Что ни делай, толку все равно не будет.
— Но у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет?
— Ликвидировать всякую власть!
— А что ж потом?
— Не важно, потом все образуется само собой.
— Дорогой мой, ты пришел ко мне поговорить о классическом наследии, а для тебя самого оно — пустой звук!
— Я журналист!
— К тому же ты еще и оппортунист!
— А что в этом плохого? Любые средства хороши, если они позволяют протолкаться вперед в этом тесном мире!
— Благодарю тебя!
— Не за что.
Самые противоречивые чувства обуревали меня, когда мы покидали дом устаза Аббаса Фавзи.
Сафа аль-Кятиб
Дворец семейства аль-Кятиб был одним из самых старых в Аббасии. Внушительного вида, окруженный садом, он занимал большой участок в восточной части квартала — от одной трамвайной остановки до другой. Мы часто проходили вдоль его стены, направляясь на пустырь, где обычно играли в футбол. Из-за стены виднелись лишь верхушки деревьев, заросли жасмина и окна с задернутыми шторами. Неподалеку от стены я встретил как-то экипаж, съезжавший по восточной дороге на главную улицу квартала. В нем заметил старуху с сонными глазами и рядом девушку, очаровательную в своей юности. Едва я глянул в ее прекрасное лицо, сердце мое затрепетало, словно из распахнутых врат рая в него потоком хлынул сладостный нектар любви. Шаарауи аль-Фаххам, лучше нас знавший обитателей восточной части квартала, сообщил:
— Это Сафа, дочь владельца дворца.
А Халиль Заки, который довольно часто наведывался в сады на этой стороне, чтобы полакомиться гроздью винограда или плодом манго, сказал:
— Ей двадцать лет.
Гаафар Халиль, заметивший перемену в моем лице, прошептал мне на ухо:
— А тебе пятнадцать!
Как ни странно, но внешность девушки, возбудившей во мне такое сильное чувство, совершенно стерлась в моей памяти. Я не мог ясно представить себе ее черты даже в то время, когда находился в плену ее очарования. Не запомнил цвета ее волос и глаз, не знал, какого она роста. Она вся лучилась обаянием, и оно как бы размывало отдельные штрихи, из которых складывался ее облик.