Земные пути
Шрифт:
— Из людских. — Торп пожал плечами. — Родом-то из недальних краев, из-под Снегарда. Только я оттуда ушёл давно, считай, в тот год, когда кёниг в твой Моргай плавал. Ты ещё, поди, малый был, не помнишь, а у меня то время как на ладони. А потом куда меня только не носило. В Монстреле жил, в Лютеции. Всю Германию пешком исходил.
— Небось и в Намане бывал, и в негритянских странах… — поддразнил недоверчивый Вегел — канонир при Свирельке, самой лёгкой из пушек.
— Не, на юге не был. Ни в Провансе, ни в Соломониках, ни тем паче в Сенне. Не люблю я тех краев. Мне и в Лютеции не по душе пришлось. Летом жарко, трава колючая, словно в засуху. Сикорахи какие-то по ночам свиристят.
— Чего ж тогда бродяжить ушёл? — спросил кто-то.
— Не я ушёл, а меня ушли. Кабы меня кто спросил, так я, может, и с места не стронулся бы. Дома, одно слово, ласково живётся.
— Поди, родители остались?
— Какие родители?… Они уж сколько лет как померли. И жены не было. Кто ж ко мне на хутор пойдёт бедовать? Я на островах жил навроде бирюка. Всё хозяйство один держал. При прежнем кёниге можно было жить, а новый — Корноухий Фирни — меня по миру пустил.
— Тебя послушать, — перебил Вегел, — так тебе под семьдесят должно быть, а поглядеть, так не больше сорока. Если ты при старом кёниге своим домом жил, так сколько тебе лет?
— Может, и семьдесят, — спокойно отвечал Торп под общий смех, — кто ж в лесу годы считает? Живётся, ну и хвала богам… — Торп потряс головой и спешно поправился: — То есть я хотел сказать: вот и хорошо.
Так Ист и не понял, зачем учитель прислал сюда Торпа да и присылал ли вообще. Может быть, того сюда случайно занесло.
Теперь Торп стоял возле своей Толстухи и пристально глядел на выползающую к городскому валу колонну. Должно быть, так же спокойно одинокий лесовик ожидал в лесных засидках, когда беспечная добыча коснётся браконьерской снасти, чтобы не оставить осторожному зверю никакой возможности уйти от охотника.
— Давай! — выдохнул Ист и махнул рукой.
Одна за другой пушки подпрыгнули на своих станинах. Стремительный огонь рванулся из запальника и широкого дула. Клубы густо-чёрного, воняющего серой дыма заволокли стену, не позволяя противникам видеть друг друга. Хотя и без того человеческий глаз не способен уследить за полётом пушечного ядра. Один Ист мог бы увидеть, что все три выстрела пропали даром: каменные ядра описали дугу высоко над головами атакующих и взрыли землю на склоне холма, так далеко от стен, что никакая катапульта не смогла бы кинуть камень и на треть этого расстояния. Но неуязвимому богу в этот миг пришлось всех хуже. Его не коснулся рвущий уши грохот, не заставила закашляться и зажмурить глаза удушающая сернистая вонь; однако близкий выстрел контузил его, как если бы каменное ядро ударило прямо в грудь. Недаром простонародная молва и изощрённая схоластика сходились в одном: в мире может быть техника или волшба, а вместе им не бывать. Недаром одичавший лесовичок Сатар и бессмертный Хийси в один голос твердили: наука или магия, а там, где они сходятся, не остаётся места ни волшебству, ни богу.
Впервые Ист оказался рядом со столь изощрённой и сокрушительной машиной, и механическое действо, незримой силой заставившее камни улететь вдаль, с той же силой ударило по магическим способностям, сверхъестественным чувствам и нематериальной сути бессмертного. Не ожидавший удара Ист покачнулся и едва не упал. Никакие пинки, которыми награждал его Хийси, натаскивая для будущих бед, не могли сравниться с бездушным взрывом. Не будь взрыв рождён техникой, магия оградила бы Иста, но сейчас именно она оказалась под ударом. Теперь Ист знал, почему боги, стравливая людей в битвах, стараются в это время быть где-нибудь подальше, хотя, казалось бы, из гущи сражения легче полной мерой черпать силу.
Ист стоял, оглушённый, потерянный, и не мог
Между тем военные последствия выстрела оказались куда сильнее, чем могла бы предположить самая смелая фантазия. Если уж бессмертный бог не сразу сумел прийти в чувство, то что говорить про несчастных ящериц, существующих только благодаря изощрённой, но слабой человеческой магии?
Неудержимо шагающие фуэты разом остановились, споткнувшись на ровном месте, по морщинистой шкуре прошла дрожь, и больше погонщики не дождались ни единого движения. Уродливые морды ткнулись во взрытую землю, дым, курившийся меж конических зубов, вытекал тонкой струйкой и вскоре иссяк. Фуэты были мертвы.
В ту минуту ещё никто не знал, что после пробного залпа механических чудовищ сдохли не только те четыре фуэта, что попали под выстрел, но и все остальные — те, которых кёниг Ансир держал в резерве, и те, не вошедшие в полную силу, что выращивались в заболотном глухоманье, выкармливались кровоточащим мясом и горючей смолой под заунывное пенье ворожеев непобедимого Галахана. Никто покуда не догадывался, что с первым пушечным выстрелом мир стал иным и на полях сражений магия окончательно и бесповоротно побеждена новым, немагическим искусством.
А пока внизу оторопело молчали, будучи не в силах понять, что случилось, а на стенах вопили, размахивали руками и хохотали, искренне веря, что три каменных ядра действительно сумели убить четырёх опасных зверей, которые только что по-хозяйски двигались к воротам.
После гибели нежно любимых чудовищ кёниг Ансир хотел немедленно снять осаду и скрыться за болотистыми пустошами, что искони охраняли его владения, но герцог Лиезский, никогда слишком не рассчитывавший на магические силы, не позволил уйти ненадёжным союзникам. Война, тягучая и никому особо не нужная, продолжалась. Трудно было сказать, на что надеялся герцог: город был хорошо укреплён, и блокировать его с моря купеческими кораблями было бы безнадёжным предприятием. Тем не менее войска продолжали стоять под стенами, сантонские бароны, закованные в латы, выезжали к стенам, вызывали подлых трусов на благородный поединок и, не дождавшись сатисфакции, возвращались в лагерь. Несколько раз по баронам палили из малой пушечки и наконец попали. Трёхфунтовое ядро из Свирельки убило оруженосца вместе с конём, а благородного рыцаря скинуло наземь, заставив долго подниматься под свист и улюлюканье с городских стен.
— Не пойму, чего они ждут. Нас им не взять и за сотню лет. Мы живём в домах, они — в шатрах и палатках. Подвоз продовольствия ничуть не затруднён, а герцог в части провианта полностью зависит от ненадёжного союзника. В этой войне не будет ни славы, ни добычи — что ему нужно?
Ист стоял на бруствере, облокотившись на одну из пушек, посадник Карс, огромный, сухой, как щепа, и такой же просмолённый, стоял рядом и, казалось, не слушал, что ему говорят. Тем не менее, едва Ист умолк, бывший корабел покачал головой и негромко произнёс:
— Что ему нужно — того не ведаю, а что они тут сидят — худо. Сам посуди — торговли нет, берег в блокаде, ни нам никуда не поплыть, ни добрым гостям на наш торг не попасть. Торговле от этого беда, а корабельному делу и того хуже. От войны только войне польза бывает. Так-то вот. Ты хоть лицом с нами и схож, а всё нездешний, наших забот тебе не понять.
— Может быть, и не понять… — задумчиво протянул Ист, — но кое-что я понял. Значит, говоришь, от войны бывает польза только войне? А я-то гадаю, что происходит… Ну что ж, спасибо тебе. Я вот что подумал: а не послать ли корабли прямиком в Монстрель? Пощупаем, чем герцог жив.