Земляки
Шрифт:
— Не будет нам жизни без кота, — говорит Марыня, входя с маленьким Павликом на руках. — Глянь, что в саду делается: мыши по деревьям не хуже муравьев бегают…
— Завтра в городе большой базар. Езжай-ка, Витя, и чтоб без кота не возвращался! — решает Казик.
— А дадут мне кота без бумаги? — сомневается Витя.
— Какая тебе еще бумага нужна! Вон, возьмешь два мешка зерна и выменяешь кота…
— Так это на барахолке… — разочарованно тянет Витя, — а я думал, в ЮНРРУ надо идти, как Каргуль…
— Что — как Каргуль?! — встрепенулся
— Так ведь Каргуль заявление подал, и ему лошадь американскую приделили. Завтра выбирать идет…
— Ну, нахал так нахал! Брата моего в Америку загнал, а теперь еще от них лошадь получает! Ни стыда, ни совести…
Казик с ненавистью смотрит на соседа, который как раз вышел во двор и начал возиться со сбруей.
Витя пробирается через толпу на барахолке, ведя за руль велосипед, через раму которого переброшены два мешка с зерном.
Вокруг магистрата, на котором висит бело-красный флаг и вывеска «Уездное управление», сосредоточилась вся торговая жизнь городка и окрестностей. Вереница людей, одетых кто во что горазд, медленно движется мимо «походных магазинов», то есть попросту распахнутых чемоданов, над которыми стоят их владельцы-торгаши, приезжающие на западные земли из центральной Польши, чтобы менять здесь продукты на вещи, которые достались переселенцам вместе с брошенными немцами домами.
В картонных и фанерных чемоданах стоят банки с маслом и медом, поблескивают жиром бруски сала, вьются темными змеями колбасные круги. Там и сям можно увидеть и «катанку» — особую колбасу, приготовленную из каши, жира и крови. Все это продается небольшими порциями, подготовленными для обмена. Известно ведь, что за костюм положено отдать брусок сала, за ковер — банку масла, а вот за часы с кукушкой можно получить только пакетик сахару.
Повсюду здесь царит торговый азарт. Мужчины с туго набитыми мешками, завидев такой же мешок у другого, подходят: «Махнемся не глядя?» Минута колебаний, пробное ощупывание мешка и наконец: «Даешь!» Мешки переходят из рук в руки, и владельцы их лихорадочно бросаются проверять, что они приобрели и что потеряли…
Пока Витя глазеет на плакат, медленно читая: «Возвращенные земли — твоя Родина и Будущее!» — кто-то, потрогав его мешки, предлагает:
— Махнемся?
— А есть у вас кот? — интересуется Витя.
— Десять дамских платьев и лакировки! — хрипит бородатый оборванец и, видя, что Витя отрицательно машет головой, уходит.
Наконец Витя находит кота: он сидит возле одного из чемоданов в старинной позолоченной клетке для канарейки, злой, взъерошенный, словно униженный этим «птичьим положением». Витя ставит свой велосипед возле кошачьего хозяина,
— От немцев остался?
— Да ты что, пан! Я его с самой центральной Польши вез!
— А ловит он?
— По пятьдесят мышей жрет! Где твой дом, далеко?
— У меня велосипед с собой, довезу.
— Что велосипед! Без денег нечего кота торговать, кот денег стоит!
— Так ведь я два мешка пшеницы отдаю! Каждый по пятьсот злотых стоит!
— Это
Витя видит в толпе Ядьку, за которой плетется Кекешко. Клетка с котом мешает Вите догнать их — не так-то легко продираться вперед, когда заняты руки. Все же он следует за соседями, стараясь не потерять их из виду. Добравшись до конца рынка, он оказывается перед большим огороженным плацем, вокруг которого кольцом стоят люди. Они с увлечением разглядывают что-то.
Подойдя ближе, Витя видит «корраль», в котором стоят несколько лошадей. Прямо перед ним, за столом, покрытым красным сукном, спинами к нему восседает оценочная комиссия. Каждый хозяин, выбрав лошадь, ведет ее к столу комиссии — там устанавливают цену лошади и хозяин подписывает бумаги.
Витя рассматривает лошадей. Среди них есть всякие: тяжелые першероны, исхудалые и измученные жизнью мерины, маленькие подвижные кобылки. Большая часть лошадей стоит уже в стороне — они оценены и оплачены.
Войт, бывший военный, оставшийся после демобилизации на западных землях, ведет на длинном поводу выбранного им коня бельгийской породы. Публика обменивается замечаниями, пытается угадать цену, какую комиссия назначит коню. Витя, однако, следит только за одной лошадью. Это — огненной масти жеребец с роскошной гривой, который никак не дает поймать себя: едва кто-нибудь приближается к нему, жеребец с громким ржаньем встает на дыбы и отскакивает в сторону… Остальные лошади покорно позволяют надеть на себя узду, хотя и стоят свободно.
Один из гоняющихся за жеребцом мужчин оборачивается. Витя узнает в нем Каргуля. И в ту же минуту жеребец, загнанный в самый угол «корраля», толкает Каргуля грудью, опрокидывает его и скачет прочь. Свободный и прекрасный, он несется вдоль плаца. Толпа в ужасе расступается перед ним. Кекешко и Ядя тоже бегут в сторону.
— Эта ЮНРРА ихняя знает, что у нас дикий запад, вот и шлет нам диких лошадей… — говорит кто-то позади Вити.
— Такого работать не загонишь…
— Ничего, ему только разок шею согнуть, а после — хоть лед на речке паши на нем!
Витя напряженно следит за Каргулем. Тот снова ухватился за уздечку; секунда — и над ним сверкнули лошадиные зубы, мелькнули в воздухе копыта — конь помчался по плацу, волоча за собой по пыли Каргуля, вцепившегося в уздечку… Слышен вопль Ядьки, крики перепуганной толпы. При виде мчащегося прямо на нее бешеного мустанга комиссия разбегается во все стороны. У самого стола конь останавливается, налегает на него грудью и, подумав с минуту опрокидывает в грязь: летят в воздух бумаги, чернильный прибор падает на землю… Конь с удивлением взирает на судей из комиссии: спасаясь бегством, они дружно, как по команде, перелезают через ограду, выпятив в его сторону зады. Слышен громкий смех толпы.