Земля

Чиковани Григол Самсонович

— Мы в Хораги!

— Что-о-о?

— В Хораги, говорю, приехали.

Эстате высунулся в окно и заглянул в кузов.

— Где Ция?

— Ции нет, Эстате Филиппович.

— Что значит «Ции нет»?

— А то, что Ции и впрямь нет. Вот ее послание, — Чичико протянул записку председателю.

— Что это такое? Записка? — взвился Эстате. — Откуда записка? Зачем записка? Если Ция не пришла, какого черта ты ехал?! Сейчас же останови машину, олух! — взревел председатель.

Чичико послушно затормозил. Председатель снова высунулся

в окно и долго смотрел в кузов. Увидев, что Ции нет, он резко распахнул дверцу, выскочил из машины и несколько раз обошел ее, становясь на цыпочки и в который уже раз заглядывая в кузов. Он не верил собственным глазам. Ции не было. Эстате быстро вскочил в машину и с такой силой хлопнул дверцей, что машина вся задрожала.

— Поворачивай обратно! — сурово приказал он Чичико.

— Какой смысл поворачивать, дядя Эстате? — смиренно произнес Чичико, подавленный взрывом председательского гнева. — Улетела наша сумасбродная девочка, фьюить, и улетела... — Произнеся эти слова, Чичико снова расчувствовался.

— Улетела? — с дрожью в голосе спросил председатель и побледнел.

— Прочитай лучше записку, дядя Эстате. Мне самому охота послушать, — подал записку Чичико.

Председатель неторопливо водрузил очки на нос. Вытащив из кармана фонарик, он разгладил записку и осветил ее.

— Что-о-о? Вышла замуж? — рявкнул он. — Неужели здесь так и написано?

— Так и написано, дядя Эстате: «Вышла замуж».

— За кого она вышла замуж? За кого, я тебя спрашиваю?

— Там все написано.

— «Отцу с матерью передайте, что я вышла за того парня», — продолжал читать Эстате. — Что значит «за того парня»? — посмотрел он на Чичико.

— Читай дальше, дядя Эстате, наверное, там все сказано.

Эстате поднес записку к самым глазам.

— «Не обижайся, дядя Эстате, что я не пишу имени и фамилии того парня».

— Здорово, — с одобрением воскликнул Чичико, — «не обижайся», а, вот здорово! Ха-ха-ха, — загоготал он. — Без ножа зарезала и — не обижайся. Вот это да! Это она, наверное, чтобы вы ее не нашли. Здорово, а?

— Чему ты радуешься, бесстыдник? Здорово! Что здорово, я тебя спрашиваю, что? Убежала из колхоза, предала, оставила нас, и это, по-твоему, здорово, да?

— Что поделаешь, дядя Эстате, девочка судьбу свою нашла. Чем же это, скажи на милость, не здорово, а?

Председатель безнадежно махнул рукой. Потом вновь приблизил записку к глазам.

— «Я очень счастлива», — прочитал он.

— А я что говорил?

— Говорил, говорил, но я любил ее как свою дочь. Она лучшей работницей в колхозе была. И вот теперь: прощай, до свиданья! Я и сам понимаю, что рано или поздно это должно было случиться, но... «Люблю, люблю, люблю», — продолжал читать записку Эстате. — Совсем, видно, обезумела моя сумасбродная девочка, — неожиданно прослезился он. — Где это видано, чтобы вот так любить? «Люблю, люблю, люблю», — повторил он.

— Ведь говорится, в любви меры не бывает, дядя Эстате... Это не то что здорово, это... —

не смог найти слов Чичико. — Для такой любви даже слов и то не найдешь.

— Зачем слова искать? — смягчился председатель. — Зачем настоящей любви слова, дурачок? — мечтательно произнес председатель и потрепал по плечу шофера.

— Нужны, как же не нужны! Разве поэты не пишут стихи про любовь? Еще как пишут и сколько хороших слов находят. Что может быть на свете прекраснее любви? А для прекрасного и слова прекрасные нужны. Так ведь?

Но председатель уже не слушал его и продолжал читать записку.

— «Ваша сумасбродная Ция», — засмеялся вдруг он.

— Не напрасно ты ее сумасбродной назвал, — сказал Чичико, — ох не напрасно. Разве тогда она была сумасбродная? Это она сейчас ошалела от любви. Любовь, видно, еще не такое может. А вот я еще никого не свел с ума, несчастный я человек, — грустно вздохнул шофер.

— Почему же?

— Не знаю... Вот бы полюбила меня такая девушка! Я бы тоже свихнулся.

— Не печалься, дружок. Успеешь еще свихнуться, придет и твое время, — подбодрил его председатель. — Дай бог, чтобы побольше таких, как Ция, сумасбродок было на свете, — печально добавил он и вдруг как грохнет: — Давай, Чичи, полный вперед.

— Есть полный вперед, товарищ председатель!

— Вот так. А ты не печалься, дурачок. Любовь никого стороной не обходит.

Как только машина отъехала, Ция, посмотрела себе на ноги.

— Как мы покажемся на глаза Лонгинозу Ломджария в таком виде? Что он подумает, на смех нас поднимет.

— Ума не приложу, как нам быть? — забеспокоился Уча. — Лонгиноз Ломджария — человек порядка. Он нас даже на порог не пустит.

— Что значит не пустит? — возразила Ция. — Вот записка директора. Не пустит в дверь — я в окно влезу. Лишь бы рядом с тобой быть, Уча.

— Ничего себе — рядом. Да отсюда до Кулеви километров двадцать, не меньше.

— Подумаешь! Каждое воскресенье мы будем вместе. Опытная станция в воскресенье, наверное, не работает.

— Не работает.

— Вот видишь... Давай отойдем под платаны и выжмем одежду, не ходить же нам мокрыми.

Уча снял с себя рубаху, выжал ее, тряхнул и вновь надел.

Ция выжимала подол платья и разглаживала его руками. Все это она делала быстро, словно боялась, что, не приди они к Лонгинозу Ломджария сию минуту, не видать ей обещанной комнаты.

Потом они посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

— Не будь мы босиком, никто бы ничего не заметил, — сказала Ция. — Пойдем, Уча, — взяла она парня под руку, и они направились к бараку.

Барак стоял в эвкалиптовой аллее, в двух шагах от опытной станции. В огороженном проволочной сеткой небольшом дворике цвели розы. Они призрачно мерцали в лунном свете. Воздух весь был пропитан нежным розовым ароматом.

Перед бараком стоял мотоцикл Лонгиноза Ломджария.

— Лонгинозов конек, — сказал Уча.