Земля
Шрифт:
Гудуйя Эсванджия, никем не замеченный, стоял позади толпы, теснившейся на перроне. Он пришел провожать всех, но у него не хватило духу с кем-либо попрощаться лично. Уезжали Уча, Бондо, Важа — самые близкие ему люди, но даже к ним не подошел Гудуйя. И только когда поезд тронулся, Гудуйя сделал шаг вперед, смешался с толпой, словно стремясь наверстать время. Но оно было безвозвратно упущено — состав медленно и тяжело двигался перед его воспаленными глазами. Он не видел ни Учу, ни Бондо, ни Важу — только лица, лица, руки, руки, лица, лица, сливающиеся, смазанные, уплывающие.
— Прощайте, дети мои, — беззвучно шептали его побелевшие губы. Да, все эти мальчики, юноши, мужчины были его, Гудуйи, дети, у которого никогда не было своей семьи, своего угла, своего ребенка. Да, они были его дети. — Прощайте, дети мои! — Кто знает, доживет ли он до их возвращения, кто знает, увидит ли он когда-нибудь эти ставшие родными ему лица. — Прощайте, дети мои!..
Как бы нехотя плыли вагоны перед затуманенным взором Тариела Карда. И сквозь плотную пелену он уже не различал лиц, только темные и светлые полосы.
— Уча!.. Уча!.. — высоко взлетел над толпой, над рыданиями и криками, причитаниями и стонами рвущийся, жалобный крик Ции. До самой последней минуты она не верила, не хотела верить, что Уча уезжает от нее. И только тогда, когда поезд тронулся, пополз, сдвинулся, дошел до нее весь трагический смысл происходящего: Уча уезжал на войну. И, вытянув вперед руки, побежала она вслед за уходящим составом. — Уча!.. Уча!.. — отчаянно, безнадежно, загнанно кричала она и бежала, бежала за поездом, увозящим в неизвестность ее любимого.
Уча, стиснутый со всех сторон своими товарищами, не сводил глаз с бегущей Ции. Он не мог ни крикнуть, ни поднять руку, ни подать хоть какой-то, пусть даже незначительный, знак своей невесте. Он понимал, что все это уже не имеет никакого значения, ничто уже не сможет успокоить Цию.
Рядом с ним, тесно прижавшись к другу, стоял Антон. Стоял молчаливый, исполненный жалости.
Бежала за поездом Ция, и люди послушно уступали ей дорогу. А вот уже и конец перрона, но Ция неслась вперед, ничего не видя вокруг.
Антон Бачило испугался, как бы Ция не упала, и незаметно оттеснил от дверей своего друга.
Мелькнул хвост поезда, — видно, машинист заторопился, прибавил ходу, чтобы быстрее покинуть перрон скорби и отчаяния.
Провожающие, еще минуту назад причитавшие, кричавшие и плакавшие, вдруг замолкли, подались всем телом вслед за уходящим составом.
Поезд скрылся за лесом, и даже гудка паровоза уже не было слышно.
К Ции подошла Цисана. И они, обнявшись, стояли на краю платформы, до боли в глазах вглядываясь в даль. Рельсы матово отливали на солнце, безразличные к людским горестям и печалям...
Мобилизованные отхлынули от дверей и стали устраиваться в битком набитом вагоне. Присели и Антон с Учей, положив на колени тяжелые вещевые мешки. Лица провожавших постепенно растворялись в памяти, и теперь все их мысли были заняты войной. Они ехали навстречу войне, и война неумолимо надвигалась на них, сея смерть и разрушения на родной земле.
О войне они знали лишь понаслышке, по сведениям, почерпнутым
Уча поднялся на ноги.
— Пойду поищу Бондо, — сказал он Антону.
А поезд все набирал и набирал ход...
Люди разбрелись по домам. На перроне остался лишь один Гудуйя. Никто его не ждал в бараке, и торопиться ему было некуда. Так и стоял он, сгорбленный и всеми покинутый. Потом он неловко поднес к лицу свою корявую руку и смахнул со щеки крупные, тяжелые слезы...
...Тариел Карда и Васо Брегвадзе медленно возвращались с вокзала. Улицы были безлюдны, город тих и насторожен.
Лишь рокот моря нарушал тишину.
С утра немилосердно пекло. Влажная, тяжелая жара приморского города расслабляет и подавляет. Но Карда и Брегвадзе не ощущали ни жары, ни влажности. Их сознание, их чувства были подавлены и пронизаны иной болью, иной печалью.
Они пересекли площадь и направились к мосту через Риони. Оттуда было рукой подать до управления.
— Что и говорить, не ожидал я такого конца. — Васо Брегвадзе нарушил молчание первым. Он шел понурясь, тяжело ступая и не замечая ничего вокруг.
— Нет, Васо, это еще не конец. Просто стройка временно приостановлена, — унылым и натянутым голосом, так не вязавшимся со сказанным, возразил Тариел и тут же рассердился на себя за это.
— «Временно», как же! — повторил Васо. — Твой оптимизм воистину неисчерпаем.
— Ты знаешь, чутье никогда не подводило меня, — сказал Тариел. — Я убежден, что не подведет оно и на этот раз.
Они ступили на деревянный мост через Риони. Их тяжелые шаги гулко загрохотали по деревянной обшивке.
Обычно бурный, Риони теперь тек бесшумно, как бы боясь нарушить напряженную тишину, воцарившуюся в городе. На середине моста старики остановились и повернулись лицом по течению реки. В той стороне были Патара Поти, Корати и другие массивы, теперь уже безмолвные и бездействующие, но в ушах Тариела и Васо по-прежнему звучали знакомые голоса клокочущей стройки: грохот и лязг экскаваторов, урчание тракторов, рокот катков, гудение бульдозеров и грузовиков. Они понимали, что это отзвуки их прошлого бытия, такого привычного, повседневного, известного до мелочей и потому невыносимого, гнетущего и невозможного теперь. Облокотившись на перила моста, старики смотрели на тяжелые, мутные и сильные волны Риони, отливающие ржавчиной. Река была полноводной и потому ленивой и умиротворенной. Видно, в горах шел дождь.
— Какой мощный и грозный наш Риони, — сказал Васо Брегвадзе, которому передалось настроение реки. Теперь в ушах его звучал лишь ровный голос Риони.
— Ты помнишь, Васо, года три назад Важа Джапаридзе предлагал прорезать дамбу у Патара Поти, чтобы по каналу отвести часть вод Риони в море. Тогда городу навсегда перестали бы грозить наводнения.
— Тогда мы к этому не были готовы, других забот было хоть отбавляй.
— А надо было нам этим заняться, Васо. Ведь наводнение, такое, как в тридцать седьмом, может повториться еще не раз.