Земля
Шрифт:
Фант еще немного подумал и добавил в скобках: (остросинкопированная дискретная фуга).
Поясню: наш герой неплохо разбирается в музыке. По крайней мере секреты полифонии ему столь же доступны, как и тайны синтаксиса и этимологии.
Теперь необходимо было выбрать эпиграф. Поскольку Фант питал к эпиграфам неизъяснимую любовь и старался снабжать ими все свои произведения и все главы в этих произведениях, то отбор цитат и изречений был поставлен на широкую электронную ногу. В специальном блоке памяти компа хранилось более двадцати тысяч выдержек из множества различных книг на все случаи творческой необходимости.
Фант набрал случайную последовательность цифр. На экранчике вспыхнула надпись:
Чтобы
Вам нужно идти по дороге невежества.
Чтобы достичь того, чего у вас нет, Вам нужно идти по пути обречения.
Чтобы стать не тем. кем вы были,
Вам нужно идти по пути, на котором вас нет.
Т. С. Элиот. «Ист Коукер»
— Годится! — одобрил Фант. И вдохновенно принялся писать.
В этом сочинении будет много путешествий: фантастических и полуфантастических, оксюморных и юморных. Путешествия в космосе, по пятиэтажному особняку, по болоту — в большой степени неординарны, но поразительнее всего, пожалуй, не они, а то путешествие, которым открывается ЭКСПОЗИЦИЯ.
Это путешествие по неспокойным ночам истории человеческой, экскурс в то темное, что сокрыто белыми страницами учебников истории и, будучи обнажено, оборачивается либо болью безвозвратных утрат, либо смутным предвиденьем огромных потерь. Это путешествие также и по душе человеческой, поскольку связано оно, с любовью мужчины к женщине и любовью женщины к мужчине, с любовью к ребенку и любовью к людям, то есть с тем, что и должно равно наполнять историю людей и душу человека, если только она где-то гнездится в телесной оболочке.
Это будет очень сумбурное путешествие, потому что в истории и в душе нет стран света, и нет магнитного полюса, и компас там бессилен, и приходится двигаться наугад, и не знаешь, каким путем ты идешь, от хорошего ли к плохому, от зла ли к добру. Может, именно потому, что мы не знаем, какой цели достигнем, автор и прибегнул к ухищрению, выдумав путешествия по космическим мирам, по этажам, по болотным кочкам, даже по внутренностям человека.
Это будет наиболее удивительное путешествие еще потому, что оно проходит по времени, а не по пространству, и читателю заранее будет полезно узнать, что все, входящее в «фугу», как-то связано со временем. Временем жить и временем умирать, временем собирать камни и временем разбрасывать камни, временем любить и временем ревновать, временем любить и временем ненавидеть, временем быть близким и временем быть чужим, временем бескорыстия и временем подлости. Каждая из этих форм времени очень своеобразна, не похожа на другие и настолько хорошо скрыта под своей оболочкой, что мы зачастую не подозреваем истинной природы вещей. А природа эта страшно проста и страшно сложна одновременно: История, великая История нашей жизни.
Есть много способов исследовать эту природу внешнего и внутреннего мира человека, доказать, как каждая секунда нашего существования в миллионных пересечениях с секундами других существований необратимо меняет нас, накладывает на личность человека печать неотвратимого изменения, как большинство наших бед — но в то же время и достижений — определяется желаниями обогнать Историю, отстать от Истории, идти в ногу с Историей или остановить Историю.
Фуга представляет попытку синтезировать разные методы. Нельзя утверждать, что из предлагаемого синтеза родится идеальный инструмент для проникновения в Историю, представляемую здесь как почва, на которой вырастают Побуждения человека. Но по крайней мере что-то из этого должно получиться…
На этой фразе Фант
…По дископлану резво бегали иностранцы — то ли туристы с «ГеоСата», то ли командировочные с «ПауСата» — Фант не стал выяснять. Размахивая сверкающими голоаппаратами новейших моделей, они выскакивали то на открытую корму, то на палубу между салонами — и щелкали, щелкали, щелкали. Фант мрачно наблюдал за диковинным народом и все удивлялся, откуда это у людей может взяться столько энергии в семь часов утра. И зачем изводить столько пленки на однообразные металлические стены, мимо которых плыл дископлан.
Впрочем, на стенах были граффити — и в немалом количестве,— ничто иное здесь, ей-богу, не заслуживало увековечивания. Несколько минут Фант и сам бездумно разглядывал рисунки и надписи. Очень много было голых, карикатурно изображенных мужчин и женщин с похабно гипертрофированными половыми органами. Кое-где попадались половые органы сами по себе — и обязательно попарно, мужские и женcкие, изображенные в момент, непосредственно предшествующий соитию.
Время от времени мимо проплывали пятна свежей краски — транспортная служба регулярно закрашивала наиболее непристойные рисунки и матерные выражения. Впрочем, мат обладал свойством проступать сквозь/ любой слой самой густой краски. «И ведь хватает же у людей напористости и безделья,— вяло подумал Фант,— проникать в транспортные туннели и, рискуя быть сбитыми воздушной волной /или пойманными стражами порядка, испещрять стены пачкотнёй…»
А вот лозунги почему-то не стирал никто. «Наши орбиты — самые высокие в мире!» — утверждал один аноним. «И уровень радиации – тоже!» — добавлял другой. «Орпос — дом родной»,— умилялся третий. «Орпос — хуй взасос»,— паскудничал четвертый. Далее шла размашистая надпись: «Платформа Партии — фундамент перестройки». Политическая прямолинейность и избитость фундаменталистского лозунга, видимо, устраивали далеко не всех, посему рядышком размещались надписи-кузены, исчерпывающие тему до конца: «Платформа фундамента Партии — перестройка», «Перестройка платформы — фундамент Партии», «Платформа перестройки — фундамент Партии», «Партия — платформа перестройки фундамента» и, наконец, «Фундамент платформы — перестройка Партии».
Тут и там желтели категоричные приказы, выполненные по одному и тому же трафарету: «На стенах не писать!» Неведомый шутник не поленился и всюду добавил ударение над буквой «и»…
Фант еще не успел позавтракать. Он понятия не имел, когда и где удастся перекусить. Если по-честному, то они с Иолантой едва не проспали отлет дископлана, и лихая пробежка по раннему, но уже отменно оживленному Курсекту вовсе не способствовала мирному расположению духа. Ни на какую экскурсию они записаться не успели и поэтому сейчас путешествовали на правах вольных пассажиров ничуть не связанных жестким экскурсионным регламентом, но и лишенных тех транзитных и продовольственных льгот, которыми пользуются организованные туристы.
Иностранцы были одеты здорово. Это единственная характеристика, которую утренний Фант — не без тени иронии — смог дать их внешнему виду. Наряды пришельцев недвусмысленно указывали на сугубо функциональный склад их характеров: если курорт — значит, курорт, с вытекающими отсюда шортами, рубашками-распашонками, рубашками-апаш, рубашками-майками, темными очками, тапочками, которые хотелось почему-то назвать пинетками, и демонстративным отсутствие лифчиков у женщин.
«Разбегались, черти! — желчно думал Фант, осторожно уклоняясь от развевающихся голоаппаратов и голых грудей какой-то девицы в полуджинсах, которая уже в пятый раз проносилась мимо него.— Будто и не вставали чуть свет. Конечно! Поели уже. И с любовью поели: им небось рагу не дают…»